Самая нудная персональная страница в Интернете
Долой оформление. Только сок мозга

Артем Каждый
 
 
Все имена вымышлены
 
Ну почему «каждый»?
Юлия Александровна Жданова, женщина пронзительного ума, работала оператором компьютерного набора в редакции газеты «Город N». Был вторник, конец XX века. Несмотря на это, Юля пришла на работу, по обычаю, раньше других, бросила у компьютера сумку, достала из тумбы початую пачку «Кэмел» и початую пачку «Эндрюс Ансвер». Придя в курилку, она заварила «андрюшу» покрепче и закурила — с этой минуты рабочий день газеты начинался: люди могли звонить и получать убедительный ответ, почему нужного журналиста нет на месте.
Вторым к редакции обычно подходил главный редактор Сергей Юрьевич Строителев. Но пока он поднимался на лифте, литературный редактор Андрей Леонидович Абрамов (подходивший, вообще-то, чуть позже) бежал по другой лестнице быстрее лифта. И получалось, что Строителев приходил третьим. Потом приходили все кому не лень.
Среди них были Воронцов и Бураков. Игорь Владимирович Бураков, редактор «Домашней газеты», взял привезенный вчера из типографии свежий номер «Города N» и затянул заунывную «Каждый день я с кеафри». Вика Никитченко, его заместительница, не выдержав, заметила через несколько минут:
— Игорь, ну почему «каждый»?
— В каком смысле?
— Правильно петь «целый день».
— А какая разница?
— Ну... есть причины. Проконсультируйся у жены.
— Ладно. Скажи, Вика, «Азбуку занятости» сверста­ли?
...В это же время главный редактор тоже листал свежий номер, тпрукая себе под нос что-то. Практически все материалы он просмотрел еще до типографии и сейчас просто любовался фактом печатного слова. На седьмой полосе его взгляд зацепился на странном имени автора «Адель Некоей». Такой журналистки в «Городе N» не работало. Материал был о строительстве нового кирпичного завода в Батайске. Возможно, это был чей-то псевдоним, а возможно, это был внештатный автор. «Из Батайска», — подумал Строителев. И тут же на 15-й странице увидел материал Адели Некоей о новом дискотечном клубе «Гарпензия». Ночной клуб и кирпичное производство — вещи далековатые. Кажется, что Строителев думал: «Что за автор?», но на самом деле он ничего не думал, просто поджал губы и барабанил пальцами по столу, откинувшись на спинку руководящего кресла.
В редакции хранился список псевдонимов штатных журналистов, но он был у секретарши Вики, которая все не шла. На беспрестанные звонки приходилось отвечать отделу рекламы, расположенному рядом. Телефон надрывался на столе Саши Астапенко, но он индифферентно смотрел в закрытый журнал выписанных счетов. Люба поглаживала по обыкновению мочку правого уха. Александр Васильевич Воронцов, начальник рекламного отдела, отвлекся от простыни с цифрами и поднял трубку.
— Васильич, привет. Это Мирошниченко, — сказали в трубке.
— А его сейчас нет.
— Кого нет?
— Мирошниченко. Он подойдет попозже. Что-нибудь передать?
— Васильич, да это я и есть.
— Кто «я»?
— Мирошниченко.
— Да нет его сейчас в редакции. Оля, где Мирошниченко? Алло, вот тут говорят, что он пошел в мэрию.
— Да я отсюда и звоню.
— Ну, значит, он там где-то рядом. Или перезвоните попозже.
— Стой, Васильич, стой. Это звоню я сам — Мирошниченко.
— Александрыч, это ты? Что ж ты сразу-то не сказал. А я тут распинаюсь. Позвать кого тебе?
— Кого?
— Ну... зачем звонишь?
— Сейчас, подожди... Зачем же я звонил... С тобой заговорился и забыл все. Слушай, спроси у Оли.
— Что спросить?
— Ну... зачем я звоню.
— Александрыч, ты что, совсем уже? Оля, зачем Мирошниченко звонит?
— Может, он фотографа хочет заказать? — отозвалась Оля.
— Александрыч, может, ты фотографа хочешь?
— Фотографа? Черт его знает... А зачем?
— Дха! А я откуда знаю?
— Блин. Ладно. Я подумаю насчет фотографа. Потом перезвоню.
— Ню-ню, давай, — Воронцов положил трубку.
— Он что, совсем уже? — усмехнулась Люба, продолжая поглаживать мочку правого уха.
После обеда юго-западный ветер стих и тополиные ветки с мокрой листвой перестали биться в окна редакции. Сразу пришел Костя, хороший парень, в прошлом журналист «Города N», ныне рекламный агент, не забывающий, правда, дорогу в родную газету, особенно в ее рекламный отдел.
— Таня! Что это у тебя с лицом? — испуганно спросил Костя встретившуюся ему в коридоре Закаблукову.
— Что? — испугалась в свою очередь Таня.
— Или это у тебя лицо такое?
— Костя! — только и смогла засмеяться Таня, поотвыкшая уже от его шуток.
Поздоровавшись со всеми, Костя добрался и до Ждановой, лихорадочно барабанившей что-то на консольке:
— Юля, что у тебя с лицом?
— Уйди, Кот поганый, — отозвалась Юля, не снижая частоты барабанной дроби.
— С тобой и не поговоришь по-человечески, — посетовал Костя и пошел дальше. — Света, что у тебя с лицом?
Сидевшая рядом наборщица Мила засмеялась и отвлекла от гонорарной ведомости Андрея Геннадьевича Климова. Климов поднял голову и увидел подходящего к нему Мирошниченко. Они о чем-то тихо поговорили (наверное, о гонорарах), и Мирошниченко ушел.
— Андрей Геннадьевич, — спросила Мила, — а почему он вас Сергеем назвал?
— А я и на Колю отзываюсь, — ответил Климов, поднимаясь и надевая нейлоновую жилетку. — Васильич! — закричал он через всю редакцию. — Идешь в два часа обедать?
— Нет, я в два часа пойду, — отозвался со своего места Воронцов.
Слушая их перекличку, Строителев писал приказ: «За использование псевдонима «Адель Некоей», не соответствующего имиджу делового издания, объявить выговор...» «Кому же объявить?» — думалось ему неторопливо.
К ближайшему напротив него столу, за которым сидел неувядающий Алексей Викторович Тимошенко, редактор отдела «Экономики», подошел Костя.
— Лешик, пошли в театр, — сказал Костя голосом, не терпящим отлагательств. — Давно не ходили. Ты театрал или кто?
— Да, — заинтересовался Лешик той половиной своего существа, которая уже отвлеклась от вычитки текста о краткосрочных облигациях и стала думать, как это хорошо — быть сходившим в театр. — Да, слушай, а я уже давно не был. Давай сходим... — говорил Лешик, глядя на Кота с ностальгическим энтузиазмом, все больше представляя себя как следует сходившим в театр.
— Ну, так я пошел за билетами.
— Подожди, подожди, — встрепенулся Лешик, и его вторая половина окончательно отвлеклась от облигаций. — Куда ты так сразу? Надо договориться...
— Так договорились уже.
— Нет, нy подожди, — начал заводиться Леша. — Надо решить: на какой спектакль, кто играет, какая постановка. Понимаешь? Кот, ты пойми одну простую вещь: так просто в театр не ходят. А ты: «пошли сходим»... Такие вещи не так делаются. Понимаешь? — Леша чуть наискось, убедительно смотрел Косте в глаза, подняв перед собой обе руки так, как будто держа в них по лампочке.
Слушая их, Строителев отложил написание приказа до собрания и пошел в курилку: послушать, что говорит народ. В коридоре виднелась задняя половина Андрея Александровича Мирошниченко, редактора отдела «Политика». Его передняя половина заглядывала в корректорскую. Там Юля Жданова пыталась сладить с компьютером, выдающим на экран чертовщину.
— Вот, бля, — сказала Жданова в сердцах.
— В смысле «-ха-муха»? — уточнил Мирошниченко.
— Нет, и смысле «-дища этот компьютер», — мгновенно помогла ему сориентироваться Юля.
Мимо шла Света Непорожняя, верстальщица.
— Светик, ты уже верстать пошла? — спросил Андрей.
— Да, — с гордостью ответила Света.
— Слушай, ну пусти в дырочку на пять минут,
— Да нет у меня сегодня никакой дырочки!
— И не будет?
— И не будет!
— А покурить?
— Да у меня много работы. Еще дедушку верстать, потом Юлю, — раздраженно отвечала Света.
— Ну пусти. Я тебе жувачку дам. Мне только анкету вывести.
— Света! За жувачку не отдавайся! — отозвалась Жданова, чуткая на пикантные сцены.
 
А Мэрил Стрип? Как же без Мэрил Стрип?
Вьюжная ночь за окнами наметала сугробы. Все поежива­лись и набрасывали на плечи польта.
— Андрей Александрович! — позвала Света. — Иди выводи свои анкеты... Да Андрей Александрович! — сказала она, подходя к его столу.
— Ты мне? — удивился Мирошниченко.
— Ну, ты же у нас Андрей Александрович.
— Я? Ах да! Я и забыл.
— Собрание! — сказал Строителев в пять часов, ставя себе кресло в торец «тэйбл-дансинга» — большого редакционного стола. Журнали стали подтягиваться, потягива­ясь и зевая.
Собрание шло скучно. Подводя итог, Строителев сказал:
— Конечно, если новогодний номер такой получится... К следующему вторнику редактора отделов должны представить темпланы на новогодний номер.
Редактора отделов Тимошенко и Мирошниченко сидели слева от Строителева и тихо шептались.
— А я считаю, в новогодний номер надо давать одну рекламу. Хватит писать, — шептал Лешик. — У меня даже такая поговорка есть: «От писанины журналисты дохнут».
Вдвоем они прыснули.
— Может, потом поговорите, — попенял им главный редактор. Возвращаясь к материалу о кирпичном заводе, Сергеи недовольно произнес:
— Вот тут Адель... — и сделал паузу, как бы не желая из деликатности впрямую давать негативную оценку.
— А что, неплохой дебют у девчонки, я считаю, — авторитетно отозвался журналист Артеменко. — Подроб­но все расписано, собрана информация в нескольких источниках.
— Это ты потому так говоришь, что она у тебя два раза совета спрашивала, — урезонил его Тимошенко.
— Ну, прям, совета... — покраснел Артеменко и снял очки, чтобы протереть их.
В наступившей паузе главный редактор вдруг нашелся:
— Ну, что ж. Премию за удачный дебют можно дать. Пятьдесят тысяч.
После собрания он написал приказ: «Выдать премию за удачный дебют Адели Некоей. Премию получить у Строителева. Строителев».
В среду за премией никто не подошел. В четверг тоже. В пятницу в редакцию пришел Сергей Агафонов, журналист других газет, так — поболтать. Поздоровавшись с кем хотел, Агафонов подошел к главному редактору:
— Слушай, Сереж. Я смотрю у вас тут новая девочка симпатичная. Пишет толково. Адель. Она на журфаке или на экономическом?
— Да... Студентка... Посмотрим... — сказал Сергей так, как если бы Агафонов заговорил о его личной жизни.
Наступила суббота. Сергей в джинсовой куртке сидел за своим столом и вычитывал готовые полосы. Вошел запыхавшийся Тимошенко.
— Алеша пришел, — сказал Строителев.
— Какой «шесть часов», — возмутился со своего места Воронцов. — Только пол-одиннадцатого.
Пройдя круг здорованья, Алексей Тимошенко направился к столу Буракова, возле которого уже стоял Мирошниченко.
— Что поем? — осведомился Алеша у Буракова.
— Да блин, я дома уже сказал: ставьте мне каждое утро пластинку с Пугачевой. Но соседи, гады, все время раньше включают или телевизор, или радио. Сегодня включили мультик про Чебурашку.
— Что, «Теперь я Чебурашка»? — спросил Лешик.
— Да, — Игорь задумчиво и слегка расстроенно кивал головой, барабаня пальцами по столу.
— Игорек, знаешь, на следующей неделе два фильма с де Ниро показывают! — сказал вдруг Леша.
— Да ты что! Как же это могло случиться?
— И в одном, знаешь, кто играет? — нагнетал ажиотаж Лешик, приготовясь считать актеров на пальцах.
— Неужели де Ниро? — предположил Мирошниченко.
— Бельмондо и Изабель Аджани, — продолжал Лешик, не обращая внимания на подколки.
— А Мэрил Стрип? Как же без Мэрил Стрип? — говорили все.
— Нет, Мэрил Стрип нет, — отвечал Лешик.
— Лешик, а я думал, де Ниро уже не котируется, — сказал Мирошниченко. — Ты же на Тарантину подсел.
— Ну почему? Господи, да ты пойми одну простую вещь: великий актер не может быть модным, понимаешь? Я и Тарантино смотрю, и с де Ниро все фильмы. Я тебе так скажу: мне важно не поклонение, а именно вот качество игры, как бы видение мира актером или режиссером, понимаешь? Помнишь, как в «Криминальном чтиве»...
— Да я не смотрел, — сказал Мирошниченко (хотя он смотрел, но просто забыл об этом).
— Игорек, помнишь, как в «Криминальном чтиве»... — и Леша переключился на Буракова.
 
От писанины журналисты дохнут
Первая весенняя гроза залила стекла редакции ручьями. И тем немногим, кто доделывал газету в субботу, стало уютно и отрезанно от мира. Сергей Строителев нашел в столе секретарши тетрадку с псевдонимами и стал ее рассматривать. В ней он наткнулся на свое имя и против него псевдоним... ну, известно какой. Тимошенко зарезервировал себе псевдоним «Иван Помидоров», Климов взял себе псевдоним «Артем Каждый», Мирошниченко записал себе псевдонимы «Анна Шеева» и «Артур Тешин», у Марченко псевдонимов не было. Как и ожидал Сергей, псевдоним «Адель Некоей» нигде не значился.
Он попробовал смоделировать автора материала о кирпичном заводе в Батайске. Сразу вспомнилось, что из Батайска родом Бакеев. О стройматериалах писали Бураков, Олесов, могли написать Ходорыч, Хомутов и Цыганкова. Но Бакеев редко разбивал материал на подглавки, а статья ими пестрила. Так обычно работали Русанов и Голосова. В командировки также любила ездить Наденька Волкова, она, кстати, незадолго до того ездила на задание в батайскую тюрьму. Хотя на производственные темы она до сих пор не писала. Зато могла бы написать второй материал — про диско-клуб. Поколебавшись, Сергей отнес Наденьку в низ списка. Использовать цитаты из Драйзера любил Тимошенко, а в материале Некоей о кирпич­ном заводе как раз было две цитаты, правда, обе из Бунина. Еще Строителев вспомнил, что у Мирошниченко когда-то была знакомая девушка, отчим которой работал в Батайске, а Климов на позапрошлой неделе брал подозрительный отгул. Перебирая кандидатуры, главный редактор через час понял, что материалы под псевдонимом «Адель Некоей» мог написать любой сотрудник редакции. Вне подозрений оставалась только кассир редакции Алла Вла­димировна. «А может, это она?» — подумалось Сергею.
Тем временем суббота шла к окончанию. Последние сотрудники засобирались. У выхода Климов по-солдатски перепоясывал плащ, а его друг Иванов приставал к Воронцову:
— Васильич! Пойдем водку пить.
Воронцов не реагировал.
— Чего это он не отзывается? — встревоженно спросил Иванов у Климова.
— Производственная травма, — пояснил Климов. — У нас в январе сканер взорвался. Вот он и оглох.
— Васильич! Васильич! — закричал Иванов Воронцову на ухо. — Пойдем макнем!
— Каким камнем? — забурчал Васильич. — Чего ты тут орешь, у меня работы дофига.
— Совсем сдурел, — убедился Иванов. — Пошли, Климыч, сами. А тебя, случайно, не контузило?
— Меня — нет. Андрюхе Мирошниченко досталось. Он иногда память теряет. Но молодцом, знаешь, на работе это не сказывается.
— Дурдом, — согласился Иванов, и они пошли вниз по лестнице. Охранник некоторое время еще слышал их пение: «Главное, ребята, сердцем не стареть. Песню, что сложили, до конца допеть». Когда песня стихла, Строителев подошел к столу Климова и стал просматривать выведенные на пленку полосы, убеждая себя, что он вовсе не ищет фамилию «Некоей». Но даже не ища ее, он убедился, что такой фамилии в номере не было.
Во вторник рано утром Юлия Александровна Жданова пришла на работу первой и обнаружила, что «Эндрюс Ансвер» в тумбочке напрочь закончился. Пришлось идти в аптеку. Из-за этого весь рабочий день в редакции пошел наперекосяк, все стали приходить не по обычному порядку, а как кому вздумается. Первым пришел Воронцов, открыл свежекупленную бутылку нарзана, засыпал в нее пакетик кофе и, прихлебывая, стал добавлять цифры к тем, что уже были в его простынях. Вторым пришел Мирошниченко:
— Ну что, Васильич, кто убил Лору Палмер?
— Я не покупал.
— Что не покупал?
— «Палмэл». Я вообще «Кэмэл» курю. И Лору еще не видел.
— А. Ну, ладно. У меня сколько рекламы?
— Подвал и одна десятая.
— Шевелится?
— Шевелится.
Мирошниченко пошел к своему отделу, где уже сидела журналистка отдела Ольга Курушина.
— Привет, Оля... Слушай, ты случайно не знаешь, куда я сегодня должен идти?
— В двенадцать или в два?
— Как... А что, у меня и в двенадцать, и в два?
— Да. В двенадцать пресс-конференция Попова, в два к Мише.
— А ты откуда знаешь?
— Ну вот же у тебя в календаре записано.
— Ухты. И кто же это записал?
— Ты.
— Я? Ах, да... Вот видишь, как у меня все четко спланировано. Я тебе давно говорю: заведи себе перекидной календарь, чтобы четко регламентировать свое рабочее время. Очень помогает в работе, поверь мне.
 
Бунимунимунади
Ветер лепил к окнам редакции последние листья, не успевшие пожелтеть. Сметая с пиджака снег, в редакцию вошел Алексей Ходорыч, журналист отдела «Экономика». Подойдя к Мирошниченко, он сказал:
— О, привет! В «Одуванчик» когда последний срок сдавать?
— Через неделю, десятого марта.
— У меня рассказ, называется «У побережья Тибета».
— А разве у Тибета есть морское побережье? — удивился Андрей.
— Конечно. Только это побережье древнего моря. А... оно уже мертвое, — Ходорыч сделал паузу. — Знаешь, я еще, может быть, стихотворение отдам, — и он помолчал, тая следующую фразу. — Если бы я был английским поэтом, ну, как это... знаешь... Арктюр Рэмбо, я бы приду­мал рифму «вуман» и «ван мэн». Вот... как ты думаешь, это хорошая рифма?
— Классная. Могу тебе также посоветовать «тэйбл» и «веджетэибл».
— «Веджетэибл он зе тэйбл», — тут же сочинил Ходорыч.
— В этом есть что-то шекспировское, — заметила Оля.
— Да, Шекспир, — согласился Ходорыч. — «Руслан и Людмила».
Не слыша его, в редакцию вошла Лариса Дрожанникова, менеджер по распространению.
— Лора, кто тебе «Палмэл» купил? — срезал ее на пороге Воронцов.
— Никто, я только пришла... Какой «Палмэл»?
— А я откуда знаю? Мирошниченко спрашивал, кто тебе «Палмэл» купил. Бред какой-то.
— О чем это вы, Александр Васильевич?
— Это не я, это он. У него и спрашивай.
Лариса пошла к столу Мирошниченко:
— Андрей Александрович, что за «Палмэл» вы мне купили?
— Я?
— Ну да. Воронцов говорит.
— А. Это я у него на той неделе спросил: «Кто убил Лору Палмер?» Мы с ним не смогли договориться. Ты же знаешь, он на ухо туговат.
— Ну надо же. Пойду сдам в «Одуванчик».
— Уже сдал.
И только после этой фразы, громко оскребая о колючий коврик весеннюю грязь, в редакцию вошел главный редактор. Он подошел к своему столу, переобулся в мягкие ворсяные тапочки и привычным жестом раскрыл привезенный давеча из типографии номер. Сергей просматривал материалы под таким углом зрения, что эти же материалы сейчас где-то читали сотни читателей. И вдруг на полосе «Общество» он натолкнулся на беспрецедентную заметку о народном творчестве, в которой был такой абзац:
«...В этой североамериканской песне описывается сценка из жизни свободолюбивых американских ковбойцев. Они сплавляются на плотах по Колорадо после удачного набега на поселения индейцев. На первом плоту, предаваясь возлияниям и веселью, плывет их лидер Буффало Билл с плененной прекрасной дочерью вождя навахо. С других плотов доносится ропот: ковбойцы считают, что их лидер чрезмерно увлекся молодой навашкой и забыл о святых узах боевого товарищества. Заслышав такие мнения, Буффало Билл обращается к могучей реке, влекущей их плоты через ущелья Скалистых гор: «О, великая река Колорадо! Еще не видела ты подарка от ковбойца из Аризоны!» После этого, дабы избежать раздоров и обвинений в сентимента­лизме со стороны товарищей, он бросает прекрасную индианку в бурлящие волны Колорадо. Вот таковы были нравы свободолюбивых североамериканских ковбойцев, ценивших дружбу, оружие и хорошую корову выше прочих радостей жизни».
Заметка называлась «Клошарды судьбу проклиная» и была подписана «Адель Некоей» — как и следовало ожидать. Забыв о всех предстоящих звонках и встречах, Сергей тупо смотрел на входную дверь, в забытьи пожевы­вая нижнюю губу. В дверь вошел пышущий завтраком Бураков. Он уселся за свой стол и тоже стал просматривать газету, напевая песню известного темнокожего певца Африка Симона, в которой были такие слова:
Бунимунимунади! Афанана.
Шалала-кукарела — шала-лала.
Бунимунимунади: афанана.
Шалала-кукарела — шалалала!
— Что, опять соседи опередили? — сочувственно спросил подошедший Мирошниченко.
— Да, — вздохнул Бураков, поправляя очки. — Блин, никак припев не могу вспомнить. А ты что, бороду сбрил?
— Тю? Ты только заметил? Еще летом, — сказал Мирошниченко и пошел к своему столу, пытаясь вспом­нить, носил ли он когда-нибудь бороду. Для этого ему пришлось экспериментально провести ладонями по щекам. Он подал Оле подшивку, которую она попросила, сел за план своих полос и вдруг спросил:
— А где Катя?
— На пресс-конференции иностранного посла, — ответила Оля.
— О, Оля, привет. Ты случайно не знаешь, где Катя?
— На пресс-конференции иностранного посла, — не удивляясь снова ответила Оля, привыкшая беречь своего начальника.
— Опять иностранные ослы... — сказал Мирошниченко.
— А... это называется... вот «Весь я в чем-то французском», — добавил непрошенно со своего места Ходорыч.
Зарницы октябрьских молний полоскали полуденное небо, дождь прибил смог на Ворошиловском. Здание института, где размещалась редакция, чуть подрагивало от проходящих близко к поверхности поездов метро. Главный редактор в мрачном расположении духа и с еще более мрачными предчувствиями стал сызнова листать номер. Точно: на второй полосе было помещено интервью Адели Некоей с губернатором области Владимиром Федоровичем Чубом.
— Сергей Юрьевич, вас к телефону Бабич, — окликнула его секретарша Вика.
Надежда Леонидовна Бабич, пресс-секретарь губернатора, заговорила в трубку грудным голосом:
— Сережа, здравствуйте. Спасибо за интервью и за фотографию, очень хорошую подобрали. Владимир Федорович читал, очень хорошо отозвался. — В трубке сделали паузу, дав возможность как-нибудь прореагировать.
— М-мэ, — сказал Сергей.
— Сережа, там Адель на прошлой неделе просила меня пригласить ее в какую-нибудь поездку с Владимиром Федоровичем по области... Он послезавтра едет в Каменск, будет журналист из «Комсомольца», из «Молота», я и Адель аккредитую. Пусть она сегодня мне письмо поднесет. Хорошо?
— Да, Надежда Леонидовна, спасибо, — заговорил вдруг редактор человечьим голосом. На глаза ему попались странички блокнота, где велся учет премируемых, с записью: «Выд. Ад. Некоей премию 50». Крестик, свидетельствующий о получении премии, отсутствовал.
— О, Игорь! — закричал кто-то вдруг в редакции. Это был Мирошниченко. Он подошел к столу Буракова и заявил:
— Я вспомнил припев!
— Какой припев? — не понял Бураков.
— «Хей! Вот’н дайга: гуругу афанана».
— Точно! — подхватил Бураков и вдвоем они допели: — «Вот’н ми, вот’н дайга. Гуру-гуру науэ-на».
— О-о, — застонала Вика Никитченко.
Подошел Ходорыч, чуткий на сабантуйчики, и утешил Вику:
— А... это песня африканских журналистов. В ней поется про задание редактора. Вот... неисполнимое.
— Ну, вот, Игорь, а то говорят, что я ничего не помню, — с чувством исполненного долга сказал Андрей. — Но это все-таки не наша песня — видишь, Вика как недовольна. Лучше бы ты спел «Шисгару» какую-нибудь.
— Это чья песня?
— Ну ты даешь! «Битлз», конечно.
— А я «Битлз» не знаю, — покачал головой Игорь, все еще обдумывая идею.
— Ну, пусть тебе жена с утреца поставит. Что это у тебя так натоптано тут?
— Да, блин, грязь такая. Шел с остановки, нога в канавку соскользнула и другую ногу заляпало, — объяснил Игорь.
— Это... А... Вот: нога ногу моет, — сказал Ходорыч.
Возвращаясь от Буракова, Мирошниченко пошел че­рез отдел «Экономики».
— Ты на ГПЗ пошлешь кого-нибудь? — спросил он у Тимошенко.
— Да.
— А кто пойдет? — добавил вопрос со своего места Строителев. — Адель?
— Почему Адель? Тая пойдет, — ответил Лешик. — Ляксандрыч, пойдем покурим.
 
Бог прочтет
Они пошли в курилку, где Ходорыч показывал Климову свой темплан на неделю. Закурив, Лешик начал треп:
— Ходорыч молодец, вчера балансы притащил. Их еще нигде не было. Пошел к директору на интервью и взял балансы.
— Какие балансы? — спросил Мирошниченко.
— А ты что, еще не слышал эту историю?
— Нет, — сказал Андрей, хотя это было не так.
— Ну так слушай, господи, — оживился Лешик и начал рассказ.
 
Щот-стори о том, как Ходорыч брал интервью
у директора значкостроительного завода, рассказанная
Алексеем Викторовичем Тимошенко.
Ходорыч (которого играет молодой Р. де Ниро) входит по битым стеклам в кабинет директора и говорит: «Энибади хиа? Из энибади хиа?» Директор (обрюзгший Брюс Уиллис) пугливо отскакивает от сейфа, отводя глаза, торопливо закрывает его и садится за свой стол.
— Хай! — говорит Ходорыч. — Меня зовут Брайн. Брайн Ходорович. А тебя зовут Оливер.
Директор потеет, как шлюха в церкви:
— Но мне не нравится имя Оливер.
— Не нравится имя Оливер? Эй, вы слышали, — говорит Ходорыч сейфу, поигрывая диктофоном, — ему не нравится имя Оливер. Значит, тебе не нравится имя Оливер?
— Ну да, мне не нравится имя Оливер, — говорит директор, втягивая голову в плечи.
— Не нравится имя Оливер, мать твою? Тебе не нравит­ся имя Оливер? — и он хватает его за галстук и повисает над ним, брызжа слюной. — Я разорву тебя, грязный ублюдок, кретин, мать твою! Ты будешь любить имя Оливер, жирный недоносок! Или тебе нравится имя Оливия? Скажи, тебе нравится имя Оливия?..
— Собрание начинается, — раздался в домофоне голос Вики.
В просторном помещении редакции было по-летнему тепло, хотя за окном уже жужжали первые белые мухи. На собрании разбирающий отметил интервью Адели с губернатором. Подводя итоги, главный редактор объявил:
— Придется, видимо, Адели дать еще премию за раскрутку интервьюируемого. Сто тысяч.
— Ну, если с прошлой премии она меня угостила шоколадкой, то теперь я на меньшее, чем шампанское, не соглашусь, — сострил Бураков, покручивая соломенный ус Артеменко, сидевшего рядом. Качавшийся на стуле Ходорыч откинул голову, чтобы засмеяться, и грохнулся на спину.
— Вот дерьмо, — очнулся от грохота вздремнувший было Тимошенко. — Сейчас здесь будет полно полицейских.
После собрания сотрудники разбрелись. В курилке царили корректора. Пикуль курила, Тормосина курила и разгадывала кроссворд в «Домашней газете», Вторникова курила и рассматривала портрет Ленина, которому за два года висения в курилке всего только и пририсовали фингал да аккуратненькую пластырную наклейку в виде медали «Железный крест». Тут же курил Абрамов, который, собственно, и придумывал кроссворды для «Домашней газеты». Он уже опубликовал их штук двести, и все двести разгадывались членами редакции поочередно в его присутствии. Так что он совершенно искренне не смотрел в сторону Тормосиной, разгадывающей двести первый его кроссворд.
— Механизм, имитирующий при съемках фильма выпадение снега, из восьми букв, — сказала Тормосина.
— Метун пурги, — без заминки отреагировала Вторникова.
— Пургомет, — тут же поправила ее Пикуль.
— Нет, третья буква «эш» — возразила Тормосина.
— Какая третья буква? — возбудился вдруг Абрамов. Тормосина не успела уточнить, потому что пришел Мирошниченко с текстом и спросил:
— Кому?
— Ей, — сказали Тормосина и Пикуль одновременно, показывая друг на друга пальцем.
— А ведь вы, корректора, ненавидеть друг друга должны, подставлять друг другу работу, — начал размышлять Мирошниченко.
— Нет, друг друга мы любим, — возразила Тормосина.
— Да. У нас есть устойчивый образ врага, — вставила Вторникова.
— Журналисты? — догадался Мирошниченко.
— Хороший автор — мертвый автор, — подтвердила Марина, мертвенно блеснув очками. И одна за другой они стали уходить.
— Стойте, стойте, — заволновался Мирошниченко. — Текст прочитайте.
— Бог прочтет, — бросила Тормосина.
В курилку вошли Строителев и за ним Жданова.
— У вас уже учередилка? — поинтересовалась Жданова.
— Да кури, кури, — ответил Строителев и спросил Мирошниченко: — Слушай, ты с Прокоповым общался? Он поведется на интервью?
— Да он странный человек, — ответил Андрей. — Знаешь, у него такой френотип...
— Кто? — обрадовалась Жданова.
— «Ф»! «Ф»! Френотип. Это не то, что ты думаешь, — пожурил ее Андрей и продолжил для Строителева: — Прямой узкий лоб обычно соответствует волевому характеру, но он сочетается с глубокими глазными впадинами, что говорит об интравертности... Он какой-то неожида­ный весь...
— Хиромантия какая-то, — сказал Строителев.
— Что? — опять обрадовалась Жданова.
— Да-да. То самое, — подтвердил ее предположения Строителев и пошел в редакцию.
— Ах, Юля, если бы ты знала, из какой ерунды потом стихи получаются, — продолжал Андрей развивать тему, обращаясь непосредственно к Ждановой. — Знаешь, мне приснился сон, будто я на какой-то тусовке, и там Алла Пугачева. Пугачева меня узнает, привечает и дарит пузырек «Ревита». А мне так обидно становится. Что же, думаю, блин, неужели у меня такой болезненный вид? Жена мне на этот сон сказала, что у меня мания величия наложилась на комплекс неполноценности.
Вошел Ходорыч с рукописью наперевес. Весь его вид свидетельствовал о том, что он хотел бы засадить Жданову за набор этой рукописи.
— О, моя прекрасная Абихайль! — начал Ходорыч издалека.
В ответ Юля засмеялась своим удивительным смехом. В курилку вошли один за другим и стали рассаживаться у белых кафетерийных столов руководители газеты, доставая из карманов пакетики быстрорастворимого кофе. Один Мирошниченко ходил всегда с пакетиком какао.
— Саша, тут чай разлит, дай триапочку, — попросил он Воронцова.
— Дха! Ты сам понял, что сказал?
— Что, за рекламодателя обиделся? Слушай, кто теперь «Сервер» делает? — спросил Андрей у Климова.
— Никто. Над «Сервером» витает тень Вишнепольского.
— Тень отца Гамлета, — добавил Марченко с характерным «г».
— Какой еще осы Гамлета? — удивился Воронцов.
— Это когда Гамлет танцует лезгинку и кричит: «Оса!», «Оса!»
— Бред какой-то, — не поверил Саша.
Все добродушно смеялись, а Тимошенко оценил, обращаясь к Марченко:
— Да, Юрьич, эта штука посильнее, чем «Фауст» Гете.
На эти слова донесся из коридора характерный смех Юли Ждановой.
— Жданова! — командирским голосом сказал Мирошниченко. — Что смеешься?
— Посильнее, чем фаллос Гете? — переспросила Жданова.
— Да-а, — засмущались учредители, и Мирошниченко, сконфуженно кашлянув в плечо, сказал:
— А я люблю Юлю. Пусть вот иногда резко... но она добрая. Ее надо сердцем понимать и видеть в ней ее трогательную, хрупкую, ранимую натуру... Я ей всегда говорил: «Вика, ну ту же не такая на самом-то деле...»
Никто его не переспросил.
 
Боль о заботах донской земли
— Ну ладно, давайте совещаться. Лешик! Ты председатель или хрен в стакане? — призвал Климов.
— Так, у кого что в повестку? — заработал Тимошенко.
— У нас сегодня вопросы организации, — напомнил Строителев.
— А можно я вас всех сейчас запроблематизирую? — предложил Мирошниченко. И, не прочтя на лицах товари­щей ничего, продолжил:
— На мой взгляд, необходимо понять суть напряжения между прошлыми двумя заседаниями. Ощущение кризиса на первом было смыто благоприятным анализом экономического состояния на втором. Когда Серега доложил расклад, то все вроде стало нормально. Но ведь доклад на втором заседании просто смыл ощущение кризиса, но не сам кризис. Вот я и предлагаю разобраться в причинах этой разницы, вспомнить ощущение кризиса, но не как настроение, а как объект. И понять, почему экономические показатели не подтверждают наличие кризиса при наличии кризиса. На мой взгляд, экономика предприятия — это та сфера, в которой накопление опыта естественным образом ведет к развитию. Тут как естественный отбор и прочая борьба за выживание. Внешние стимулы и всякие беды заставляли нас приспосабливаться, отбирать технологии, средства, был одержан ряд побед удивительных. Все это естественное развитие, время здесь работало на нас, на наш опыт.
— Кризисные симптомы проявились в другой сфере — надо ее как-то назвать — в творческой, что ли, — продолжал Мирошниченко, вдохновленный тем, что никто не возражает. Остальные руководители тщательно гоняли раствор кофе по кругу кружки. — Здесь полагаться на саморазвитие в естественных условиях не приходится, время работает против нас. Достигнутый уровень развращает, и вырваться из уютных рамок без экстраординарных усилий не получится, а на усилия сил нет, запал юности прошел. Это обусловлено и социальными факторами, и ленью, и бытовыми, и физиологическими — старение, схемы опыта приобретают жесткость. Удобнее пойти вчерашней тропинкой, чем протаптывать но­вую. Инновации хлопотны, хочется простого бабьего счастья: любить и быть любимой, семья, дети, карбюратор и прочая ерунда... И время будет работать против нас. Поэтому... Чтобы вырваться из естественного хода событий, нужна либо беда какая-то, чего не хочется, либо найти в себе силы снова выскочить в проектный режим, искать какие-то способы искусственной стимуляции, коль скоро естественные стимулы ведут к стагнации. Возможно, нужны какие-то идеологические ходы, но не содержательно идеологические, а функционально, в виде каких-нибудь фиктивных идеологем, например: «Каждому журналисту по блестящему чайнику к 2000 году!». Такие искусственно заданные штуки хорошо организуют на труд и подвиг. Предлагаю подумать в этом направлении.
— Да, Александрыч, говорил ты долго. Вижу, Климов хочет сказать. Говори, Климыч, — распорядился Тимошенко.
— Мне близко то понимание, которое сейчас высказал Андрей, — начал Климов. — Действительно, нужны какие-то внешние организующие моменты, что-то вроде идеологии, о которой мы уже говорили не раз. Мне не нравится, когда из текстов не видно, за кого мы. В последнем тексте по РМВБ в ходе доработки оценки поменялись на кардинально противоположные — и ничего, вроде так и надо. Естественно, со стороны возникает вопрос: а есть ли у газеты позиция? Вообще, за кого мы? Если не трогать всякие избитые вещи про просветительство... Неопределенность позиции — это оборотная сторона независимости. Легче было бы, если бы мы кому-нибудь продались, тогда не возникало бы вопросов, чьи интересы отстаивать, и из этого бы исходило практическое руководство к действию.
— Ничего, будут губернаторские выборы — и до нас доберутся, — пообещал Мирошниченко.
— Да. И в этом смысле социальная ангажированность может стать такой внешней организующей рамкой. Вопрос в том, чтобы не ждать, когда нас приберут к рукам, а самим четко определиться во внешних идеологических ориентирах и строить на этом свою работу. Я, например, могу точно представить тот круг людей, интересы которых могла бы обслуживать газета...
Пока Климов говорил все это, Олег Марченко начал проявлять признаки беспокойства. Он стал делать вращательные движения рукой в центре коммуникации, пытаясь привлечь внимание свежеобразованным междометием:
— Ии-э-уу...
— Вижу, Алик, что ты хочешь долго говорить, — подметил Тимошенко. — Только я хочу еще вот что тебе сказать, чтобы, может быть, помочь тебе сориентироваться в твоем выступлении. Ты, как Александрыч правильно говорит, не надо морщить лоб в болях о заботах донской земли. Конкретно: что надо делать?
— Ладно, Леша, я конкретно скажу, и не о болях донской земли. Дело в том, что... Вот все, что мы раньше делали, объективно совпало с этапом в жизни общества. Экономические реформы и весь энтузиазм... На этой волне появились новые структуры и новые газеты в том числе закономерно. Сейчас все устаканивается, появляются новые процессы, определяющие жизнь страны...
— Ты хочешь сказать, что надо найти какой-то новый процесс и оседлать его путем обеспечения? — быстро предложил Мирошниченко.
— Да нет, подожди, подожди, сейчас. Происходят такие глубинные метаморфозы, простому наблюдателю, может быть, и недоступные. Надо вот понять, что все наши мысли происходят оттуда, из предшествующих семидесяти лет. И люди точно так же... Почему? Потому что все было постро­ено на принципе халявности. И надо определиться между огромной массой, желающей жить как стадо, и небольшой прослойкой... Это, может быть, немного сложно, то что я говорю, тут не всегда получается выразить все вот это. Все вот эти вот процессы очень сложны, тут надо учитывать много факторов, чтобы понять, какие сейчас тенденции будут определяющими жизнь страны. Просто это надо и нам, и журналистам проводить, чтобы набрать новые кадры, способные к осмыслению этих процессов. Мы уже как бы оттолкнулись от слоя, для которого писали про бабль-гамы, но не дотянулись до другого слоя, интеллектуальной какой-то элиты, людей думающих. Зависли между... Это все трудно вот так выразить...
Так они говорили. Косыми линиями ночной ливень заливал окна курилки, задымленные изнутри никотином. Через час Алик с Климовым пошли на рыночек за вином. Васильич, вытянув перед собой руки, словно лунатик, отправился к своим простыням с цифрами. Ожидая в курилке товарищей, остальные руководители курили и болтали ногами.
— Слушай, Лешик. У тебя кто подписывается «Артем Каждый»? — спросил Строителев.
— Господи, ну такие вещи ты должен знать. Артеменко, конечно. Что, на «Одуванчик» обиделся?
— Да нет, причем тут «Одуванчик». Столько псевдонимов, что до человека и не докопаешься.
— Ну и что, ой, господи! Ты пойми одну простую вещь. Журнали ведь люди творческие, им необходим простор для фантазии, возможность как бы посмотреть на дело с позиций разных людей. Поэтому и псевдонимы.
Пришли Климов с Аликом, принесли вина, про которое вызванный Воронцов сказал:
— Ну и гадость. Вылитый нашатырь.
Потом они говорили еще. О чем? Неизвестно. Туда ведь не каждого пускают.
Этой ночью главному редактору приснился сон. Будто он на приеме у врача. А врач — Климов Андрей Геннадьевич. В белом халате и с фонендоскопом, Климов ощупывает хрящи строителевских ушей и говорит:
— Ну, точно, Серега, у тебя люмбаго.
А вокруг общее собрание и все смеются. Утром жена ему сказала:
— Ты во сне Адель звал.
— Да так... — начал Сергей, не зная, чем оправдаться. — Вчера думал выговор ей объявить... Она опоздала...
— О, ты уже за опоздания выговоры объявляешь. Я слышала, у нее сейчас дома какие-то неприятности. Может, поэтому опаздывает?
— Да я не буду выговор объявлять. Так, просто.
Придя на работу, Сергей перво-наперво стал над Самойловой и с деланной бодростью спросил как бы просто так:
— Юля, ты как редактор «Фармацевтического бюллетеня» скажи мне: что такое «люмбаго»?
— Ну, это вроде радикулита. У Триполитовой есть знакомый, он руки накладывает. Хочешь, и на тебя нало­жит.
— Нет, спасибо. Не надо на меня руки накладывать.
Сняв свое бежевое пальто, Сергей пошел к компьютерам. За компьютером сидел Бураков в прекрасном настроении — он выучил песню Пугачевой «Посидим, поокаем». Рядом за своим столом Андрей Климов внимательно и осторожно смотрел в калькулятор, дрожа над ним растопыренными пальцами руки.
— Игорь, ты не знаешь, где у него дробная запятая? — спросил Климов у Буракова.
— Ха-ха-ха, — засмеялся Бураков. — Вот она. Ты, наверное, и за компьютер ни разу не садился?
— Ну, почему. За светин садился. Но руками не трогал, — ответил Климов.
Слушая их, Сергей сел за компьютер. Он был еще одним человеком в редакции, который никогда не работал на компьютере. Но, будучи человеком наблюдательным, он знал, что важную роль в компьютере играют кнопки «ентер» и «еск». Небрежно оперируя этими кнопками, он стал работать.
— Помочь? — вежливо осведомилась Юля Жданова.
— Да нет, я сам справлюсь, — ответил Сергей. Но не справился. Ему не удалось найти ни одного файла Адели Некоей.
Входящие и выходящие из редакции оставляли массив­ную железную дверь открытой. Через нее тянуло сквозняком с близкой крыши. В корректорской Мирошниченко вызывал корректоров на откровенность:
— Журналей надо уничтожить как класс!
Разговор не затевался.
— Гляжу я на вас, пикульё-корректорьё, да и думку гадаю, — продолжал Андрей. — Ну с таким умным видом вы это делаете, что просто в газете вы — главные. Газету делает корректор!
Корректора, не отвлекаясь от своих талмудов, сказали Андрею в один голос:
— А ты не фрякай! — имея в виду, чтобы он не фрякал.
— Кстати, о Хармсе, — обрадовался Андрей начавшейся беседе. — Он ведь не любил детей и всю жизнь вынужден был кормиться детскими стишками. Какое лицемерие! Доподлинно известно, что вторая жена Хармса Марина Малич после ареста мужа в августе 41-го скиталась по квартирам знакомых. Всю блокаду так провела. Потом в 43-м эвакуировалась на юг. Когда немцы взяли Кавказ, ее депортировали в лагерь, в Потсдам. Есть ее фотография с табличкой «Ост». В 45-м она уехала в Париж, где жила ее мать. Там вышла замуж за мужа матери, отбив его предварительно, и уехала с ним в Венесуэлу... Вот такой человек был Даниил Ювачев-Хармс, — закончил Мирошниченко, довольный неожиданно большим огрызком памяти.
— Андрей, знаешь ты что... Александрыч, — задумчиво сказал Абрамов, склоненный над составлением кроссворда. — Да в тебе пропадает великий русский писатель, — и, подумав, добавил: — Из двенадцати букв.
— Нет, Андрей, не пропадает, — ответил Мирошничен­ко. — Думаю, в этом месте ты в этом уже убедился.
— Слушай, иди, — попросила Пикуль. — И так тут вас читаешь, читаешь.., пока в глазах кровавые редакторчики не забегают.
— Главные?
— И главные, и вспомогательные.
Выглянувшее солнце — а это была пятница — забрезжило в щелях жалюзи. Мартовские сосульки с грохотом втыкались в жесть карнизов. Растаявший снег обнажил на Ворошиловском гостеприимно раззявленные люки. Ольга Юрьевна Жук-Триполитова принесла в редакцию мимозу, и все задышало ею. Климов, нацепив очки в толстенной роговой оправе, просматривал на свет чуть подрагивающие полосы, выведенные на пленку, и складывал их к их бумажных близняшкам, аккуратно скрепляя скрепками. В связи с ноябрьскими пришлось сверстаться пораньше, поэтому к пятничному вечеру весь номер был сверстан. Журнали разошлись. Строителев подошел к Климову, попросил папку с выведенными полосами. Просмотрев все полосы, он убедился, что Адель в этот номер ничего не написала.
— Андрей, — сказал он Климову, — я полосы в сейф положу до понедельника. А то на праздники тут мало ли что будет. А в понедельник отдам Сашику в типографию.
— Ну, смотри... Если тебе не лень в понедельник в семь часов приезжать, — согласился Климов.
К вечеру усилился северный ветер, распахивая настежь редакционные форточки и наметая в них рыжих листьев с окружавших редакцию берез. Подвозя Мирошниченко до дому, Строителев между прочим спросил:
— Слушай, ты как человек, читавший Фрейда, скажи: если мне приснилось, что у меня люмбаго... ну, болезнь такая, — это что, значит, что у меня есть желание заболеть?
— Ну, зачем, — обрадовался Мирошниченко. — Во сне ведь, по Фрейду, желание исполняется символически. Нап­ример, сон про болезнь может означать, что ты хочешь получить больше внимания и заботы. Или ты хочешь сказаться больным, чтобы оправдать какую-то свою неспособность, уйти от ответственности. Какие-то дополнительные сигналы надо декодировать, — со знанием дела говорил он.
Сергей молчал, только дворники повизгивали на лобо­вом стекле, разгребая снег.
 
Так кто же купил Лоре Палмэл?
Во вторник, снова в конце века, все повторилась, как и встарь. Сходила Жданова в аптеку, светил на Ленине фонарь. Сергей Юрьевич Строителев, главный редактор ростовского еженедельника «Город N», пришел в редакцию раньше Абрамова, к огорчению последнего. С типично весенним настроением Сергей угнездился в руководящем кресле и придвинул к себе свежий номер «Города N». На первой полосе ничто не выдавало присутствия Адели Некоей. Сергей уже хотел перелистнуть первую полосу, как вдруг заметил: сбоку флаговой фотографии, на которой была изображена презентация филиала фирмы «Дженерал Электрик», стояла подпись «Фото Адели Некоей».
Сначала медленно-медленно, потом быстро-быстро Сергей стал листать газету. А там прорвало: на политических полосах Адель опубликовала интервью с мэром, материал о голодовке шахтеров, репортаж с пресс-конференции «Яблока» и три заметки. На финансовых полосах — обзор финансовых инструментов за январь, мнения банкиров о валютных колебаниях, на коммерции — отчет с презента­ции той же «Дженерал Электрик», обзор по баночному пиву, на туризме — репортаж с Майорки и две рекламные статьи, на обществе — интервью с Чеботаревым и воспоминания о Тимофееве. Полосу «Гид N» Адель подготовила целиком.
Сергей стал похлопывать по боковому карману пиджака, в котором лежали сигареты, отчаянно ища сигареты и никак не находя их. Блуждающим взором он блуждал по редакции и вдруг заметил, что Закаблукова смеется над каким-то альбомчиком в розовой картонке. Издалека это было похоже на самодельный переплет прайс-листов. Попросив альбом, а это оказался новый редакционный юмористический альманах «Одуванчик», он стал просматривать оглавление и вдруг споткнулся на заголов­ке: «Артем Каждый. Кому она нужна, эта Адель Некоей?».
В рассказе очень иронично и живо описывались поис­ки этой самой Адели Некоей главным редактором. Когда Сергей дочитал до строк «Попросив альбом, а это оказался новый редакционный юмористический альманах…», ему что-то два раза вспыхнуло и он вдруг увидел, как по редакции носятся давно обещанные Ходорычем недотыкомки, хлопочут что-то с сигаретами в зубах, таскают тексты к компьютеру и на вычитку. А в дверь, а в дверь валом пошли посетители: сварливые домохозяйки в желтых мокасинах, лицо БОМЖ, волнующая истеричка, кон­дуктор с лицом подлещика, тайные злаки, жена нового русского, два отличника УБ и ПП, композиторы прошлого, наемный Винни-Пух, успешная женщина и еще одна женщина с лицом принца Чарльза, четыре гримлина, конвойный, вычурная выхухоль, расфуфыренные сарацины с юрфака, вооруженные режиссеры, три источника перестройки, оксюморон, наряженный гекзаметром, скрипучий сталевар и прочие персонажи этого абзаца. Пол на месте исчезнувшего «тэйбл-дансинга» вдруг стал бугриться и дымиться. Образовавшийся корявый бугор превратился в ужасное существо: в центре редакции восстал весь покрытый обугленным ковролином Старый Линарес. «Берегите жилище от пожара! Берегите жилище от пожара!» — заверещали недотыкомки, расталкивая посетителей.
Сквозь этот вереск и прыгающие со звоном нафталиновые шарики доносилось медленное хриплое дыхание страшилища. Найдя прогорелыми в ковролине глазами-дырами Строителева, Старый Линарес прогремел:
— Кто в составе делегации?! — и опять: — Кто в составе делегации?!
Эхо разносило вопрос чудища по закоулкам редакции. «Адель, Адель», — пытался ответить Сергей, но рот его открывался беззвучно, точно так, как во сне пули, вылетающие из дула автомата, тут же падают на землю, прямо под ноги, не долетая до врага.
Сергей закрыл глаза, сжал ладонями виски и стал слушать внутреннее гудение организма, сопровождавшееся каким-то бумом. Это был ток крови, размеряемый ударами сердца. Не открывая глаз, он напряг всю свою волю и как можно спокойней сказал Тимошенко, который сидел, должен был сидеть напротив:
— Лешик, давай сделаем экспериментальный номер сами, без журналистов.
— А кто писать будет? — удивился Лешик.
Сергей приоткрыл глаз. Отвечал ему действительно Лешик, поднявший голову от толстенной подшивки «Коммерсанта». Такую подшивку не осилила бы ни одна недотыкомка. Это действительно был Лешик.
— Да мы и будем, — ответил Строителев. — Просто интересно проверить себя. И дать урок журналям. А как еще можно задать нормы написания материалов?
— Ну, подожди, подожди. О чем писать, кому писать? Ты думаешь, газету так легко делать? А я тебе так скажу: тут нужен проектный подход, понимаешь? Собрать информацию, раздать задания, отредактировать... А кто редактировать будет?
— Ну, себя-то уж мы отредактируем, — сказал Строителев, поднимаясь.
У стола Климова обсуждался перенос флагового материала.
— Да хвост давай к тебе, — говорил Климов Мирошниченко.
— Почему ко мне? У меня и так материалов дофига, — отвечал Мирошниченко, сидя за компьютером. — Бураков писал, пусть на «Недвижимость» и забирает свой хвост.
— Давай хвост по одной строке на все страницы раскидаем, — предложил Бураков. — Как ребус. А потом объявим конкурс. Кто сумеет прочесть флаговый материал, получит бесплатную подписку.
— «Ва-банка», — добавил Мирошниченко.
К нему подошел Строителев и стал за спиной.
— Чем будешь заниматься в ближайшее время? — спросил он Андрея.
— Да так. Делаю одну штуку для «Одуванчика». Мы же решили к первому апреля сделать новый «Одуванчик».
— Небось про Адель что-нибудь?
— Да. А ты откуда знаешь? Я же только начал.
— Ну, а про кого еще? — объяснил Строителев.
— Действительно.
Сергей предпочел вернуться к своей теме:
— Слушай, тут Лешик такую идею выдвинул... Надо обсудить. Он предлагает, чтобы мы сами, без журналей, номер выпустили.
— Ему что, совсем делать не хрен? Шестнадцать полос?
— Просто его журнали уже забодали его. Обленились, только зарплату требуют. Вот он и предложил, чтобы мы им показали журналистику.
— Это точно. Никакой культуры работы. Тая принесла мне текст — без лида, без подписи, без заголовка. Я ее поругал, вернул текст, чтобы придумала лид и заголовок. А она мне говорит: «Андрей Александрович, там же всего тридцать строк». И смотрит синими глазами: мол, сам придумай. Но я их гонять стал, если тексты мне без заголовков несут. Уже боятся. Правда, толку от этих заголовков никакого. Ходорыч притаранил заметку про открытие венгерского торгпредства, а заголовок такой... типа «Сталин и Мао навеки друзья». Универсальный, под любое торгпредство подойдет.
— Вот и давай зарядим, покажем им, — поддержал Сергей.
— Вот, блин... А кто писать будет?
— Ты, я, Лешик, Алик и Климов.
— Климов не будет.
— Будет.
— А куда я своих дену? — начал сдаваться Мирошниченко.
— Оля еще неделю отпуска не догуляла. А Павлова ушлем в творческую командировку. Слышал, Андрей? — обратился он к Климову. — Тут идея возникла сделать номер самим, без журналей.
— Ага, — недоверчиво ответил Климов, прислушивав­шийся к беседе. — А верстать кто будет?
— Ну, хочешь, ты поверстай... Света, конечно.
Стали обговаривать планировку полос.
— Александрыч, пойдем пообедаем, — позвал со своего края Воронцов.
— Пойдем. Только вина возьмем. Сейчас, копирайт поставлю. Геннадьич, пойдешь с нами? — стал разрабаты­вать план обеда Мирошниченко.
— В каком кооператоре? — продолжал со своего места Воронцов. — Там сроду хорошего вина не было.
— О, Васильич! — обрадовался Мирошниченко. — Ты что, тоже с нами идешь? Люблю Гасилыча! Иногда хочется посвятить ему какое-нибудь литературное произведение.
Всю неделю дни сменяли друг друга по заведенному порядку. Казалось бы, работавшие над номером редакторы по привычке не обращали внимание на среду, четверг и пятницу. Но когда среда, четверг или пятница наступали, то оказывалось, что именно среде, четвергу или пятнице было самое время наступить — они были свежи, но уместны, как афоризмы Ходорыча. Всю неделю погода не менялась.
В субботу Строителев вычитывал сверстанные полосы. Сговорились на шестнадцати, получилось семнадцать, пришлось одну полосу выкинуть — как всегда «Общество». В редакции было пусто и пустынно, журналисты разъехались по домам и по пикникам, помять свежую апрельскую травку. Все материалы были подписаны редакторами. Вернувшись к флагу об открытии завода кока-колы в Ростове, который главный редактор написал собственноручно, он еще раз внимательно перечитал его и вдруг, воровато оглянувшись по сторонам, вычеркнул внизу свою фамилию и написал: «Адель Некоей».
 
Глава девятая, написанная Гочей
Мадам Бовари — это я.
Флобер
С утра во вторник Юлия Александровна Жданова сидела у компьютера и медленно вращала головой на манер кашпировских старушек. Такая гимнастика способствовала лучшему усвоению «Эндрюс Ансвер». Пришел Мирошниченко и сел за соседний компьютер.
— Не ценишь ты меня, Андрей Александрович, — начала рабочий день Юля.
— Ну почему. Я тебя ценю и уважаю. Даже люблю, можно сказать. Ты набираешь быстро. Я всегда всем говорил, что ты девчонка хоть куда.
— Ну, вот. Сам про меня пишешь, что я пошлости говорю, а сам такие пошлости говоришь.
— Какие пошлости? — удивился Андрей. А потом понял: — Эк ты что...
— Что рано-то пришел? Жажда творчества? — поин­тересовалась Юля.
— Да так. Переписываю про Адель набело.
— Так уже же опубликовали «Одуванчик», — напомнила Юля.
— Ну и что? Писательское дело знаешь какое. Семь раз отмерь, один раз отрежь.
— Вот. Опять пошлость.
— Тьфу ты черт! С тобой невозможно говорить. Ты что, без «андрюши» сегодня?
Их разговор прервал Ходорыч, стремительно вошедший в редакцию, протирая вспотевшие после декабрьского мороза очки.
— От, Андрей... — сказал он не раздеваясь. — Я вот для «Одуванчика» такой персонаж придумал... вообще вот... как будто в редакции, знаешь, не «тэйбл-дансинг», а такое существо, покрытое обожженным ковролином, живет.
— Да это уже где-то было, — стал припоминать Мирошниченко, но припомнить не мог.
— Как было? — удивился Ходорыч. — Это же я придумал.
— Было-было, — вмешался в разговор Артем Каждый, пришедший в редакцию раньше обычного. — Я тоже где-то встречал. Дописываешь? — спросил он у Мирошниченко.
— Как говорит Юля, муки творчества. Знаешь, что-то слова выпадают из памяти. Никогда раньше такого не было, — сокрушался Мирошниченко, хотя, как это уже всем известно, слова у него выпадали всегда. — Говорят, будто папаша Хэм, когда слова перестали приходить в его седую голову, застрелился.
— Это ты мне рассказываешь? — уточнил Артем.
— Интересно, — заинтересовался Ходорыч, — а как вот лучше сказать... э... хэмингуэведение или хэмингуэвистика?
За окном с треском лопались почки. Из коридора донесся радостный смех охранника, каким смеются мужчины для женщин. Следом вошла Адель с большой сумкой. Кажется, она уезжала.
— О, Адель! Кажется, ты уезжаешь, — предположил Ходорыч.
— Да, Алеша, надо, — ответила Адель. — Подул юго-западный, — сказала она Артему.
Мирошниченко, мечтательно подперев подбородок, смотрел на тонконогую Адель, думая, что длинная шея у женщины — это несомненный признак породы и что такую шею он уже где-то видел.
— Да, низовка... А ты небось в Москву? — предпол­ожил Андрей.
— А что? Поеду в Москву, выйду там замуж за милли­ардера... Или ты думаешь, что я миллиардера не потяну?
— Ну, почему не потянешь, — сказал Мирошниченко, почесывая в затылке и не без удовольствия оглядывая Адель. — Я думаю, что ты и двух потянешь, — и он вспомнил, что такую шею он видел у Адели.
— Слушай, Ходорыч, — сказала вдруг набиравшая текст Жданова. — Со своими, блин, персонажами. Что у тебя тут за гримлины какие-то?
— А... это такие... Чебурашки... вот, знаешь.
Адель с Артемом пошли в курилку. Навстречу им попалась Вика Никитченко, сообщившая:
— Артем, слушай, Бураков вчера прочитал в «Одуванчике», как он песни напевает. Так потом ходил весь день пел «Бунимунимунади». Прилипло к нему, как банный лист.
— Хорошо пел? — поинтересовалась Адель.
— Да, ты знаешь, довольно неплохо. Прогрессирует, — ответила Вика.
В курилке Артем закурил, Адель просто сидела и смотрела на него. Упругий теплый ветер шевелил занавес­ки на окнах. Гудели троллейбусы. Слышно было, как по лестнице поднимается Бураков, напевая приятным баритоном что-то на мотив «А Элберет Гилтониэль».
— Подул юго-западный, — снова сказала Адель.
— Да, знаю.
Помолчали. Артем сказал:
— Им тебя будет не хватать. Они теперь будут твоей фамилией подписывать статьи.
— Да, знаю, — ответила Адель. — А тебя обвинят в андрогинизме.
— Ага, — отозвалась из коридора Жданова. — Причем в злостном.
Адель и Артем улыбнулись о своем. Ветер усилился и хлопнул форточкой. «Тэйбл-дансинг» в редакции с явным удовольствием обдувался майским сквозняком. Радио напевало «Отель Калифорния», дополняя весеннее настроение. На улице появился первый тополиный пух, пять ростовчан зашлись в припадке аллергии. «Город N» в киосках раскупался хорошо, систематично. Старушки, открывая газету, радостно улыбались.
Вырученные средства передаю в фонд литературного творчества. Гоча.
(От гочи слышу.)
Повесть впервые опубликована в 1996 году в "Одуванчике", редакционном альманахе еженедельника "Город N"
 
© Kazhdy.ru
Можно отсюда брать все
Только, пожалуйста, делайте живую ссылку