Самая нудная персональная страница в Интернете
Долой оформление. Только сок мозга

Андрей Мирошниченко

Андрей Мирошниченко. «ТОЛКОВАНИЕ РЕЧИ»

Основы лингво-идеологического анализа. Книга издана в 1995 году.
Ростов-на-Дону, 1995 год, 112 стр. Книга рекомендована в списках литературы для лингвистической экспертизы.

Глава 3. Лингво-идеологический анализ и различные аспекты стилистики


 
§ 1. Понятие стилистики и лингво-идеологическом анализе
 
Через паше использование языка мы создаем
и демонстрируем свой собственный портрет.
Р. Блакар
 
Исследование лингво-идеологических значений на уровне лексической и синтаксической организации речи не исчерпывает всего многообразия передающих значение речевых феноменов. Дисциплиной, изучающей прагматические значения в языкознании, считается также стилистика.
Феномены стилистики формализуются с большим трудом, поэтому само понятие стилистики четко не определено. Например, базовое понятие стилистики — понятие стиля — в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» под редакцией В. Н. Ярцевой имеет пять толкований.
Разные исследователи используют в зависимости от конкретного научного интереса разные представления о стилистике. Хотя, с другой стороны, бесспорно, что среди лингвистов существует некая конвенция относительно сферы применения этого понятия, иначе его применение вовсе утратило бы смысл.
На основании этой интуитивно воспринимаемой конвенции можно выделить три наиболее общих представления о применении стилистики. Согласно первому, стилистика изучает принципы построения речи на уровне более крупных, чем предложение, единиц. Речь идет, по сути, о композиции, о прагматических значениях на уровне целого текста или его фрагментов, абзацев.
Другое представление о стилистике связано с нейтральными и эмоционально окрашенными типами речи, здесь релевантны понятия высокого, низкого стиля, тропов, риторических фигур.
Третье (наиболее разработанное в советской лингвистике) представление о стилистике связано с функциональными стилями.
Безусловно объединяет все эти понимания стилистики то, что стилистика изучает прагматические аспекты языка, речь в ее отношении к коммуникантам, к дискурсу. Другая общая черта — стилистика интересуется формой выражения мысли, проблемами адекватности формы и содержания, адекватности формы и условий дискурса, а также изысканиями автора в области формы.
Естественно, что стилистические аспекты текста индивидуальны. Особенно это касается раздела стилистики, который связан с проблемами выразительности и красочности текста. Выбор стиля, выбор средств выразительности, выбор стилистически окрашенной лексики или синтаксической структуры определяется авторской модальностью так же, как и выбор прочих речевых средств. Авторская детерминированность стилистических явлений делает их значимыми для лингво-идеологического анализа.
 
§ 2. Понятие нормы и стилистической нормы в лингво-идеологическом анализе и лингво-идеологические аспекты стилистически маркированных текстов
 
Поэта преследуют не за свободу политическую,
а за свободу лингвистическую.
И. Бродский
 
Норма это узус или закон?
К. С. Горбачевич
 
Вопрос о стилистической норме, как и вопрос о речевой норме вообще, — один из самых сложных вопросов языкознания.
Представление о норме можно было бы теоретически сложить, обобщив языковую практику всех носителей данного языка и выделив наиболее общеупотребимое. Но языковая практика носителей подвержена влияниям времени, настроения, прочих факторов. Неизвестны также критерии общеупотребимости.
Другая точка зрения по поводу языковой нормы более близка к речевой практике: признается, что существуют носители речевой нормы — дикторы, учителя, филологи, деятели культуры. Речьвсех остальных носителей языка считается имеющей те или иныеотклонения от нормы. Приверженцы этой точки зрения под нормой понимают, по сути, эстетические образцы речи, доступные избранным.
Иногда под нормой понимают письменную речь, считая устную речь более или менее правильным слепком с письменной. Однако в последнее время лингвисты склоняются к тому, что устная речь представляет собой особый тип речи и имеет свои собственные нормы. К примеру, можно выдвинуть гипотезу, что устная речь не образует предложений(Подобную идею высказывает, например, Е.А. Земская в своей работе «Русская разговорная речь: лингвистический анализ и проблемы обучения».). Точнее, синтагмы, образуемые устной речью большинства людей, не являются предложениями письменной речи. (Я неоднократно убеждался в этом в своей журналистской практике, расшифровывая диктофонные записи интервью. Переложение устной речи на письмо требует перевода — прежде всего синтаксического, а порой и лексического. Однажды «Независимая газета» опубликовала интервью с М. С. Горбачевым, буквально воспроизведя стенограмму его устной речи. Эффект был такой, как будто журналисты захотели поиздеваться над Горбачевым. Без аудиовизуального подкрепления его речь была понятна процентов на шестьдесят). Вформировании устной речи человек руководствуется более принципами прагматической достаточности, нежели принципами лингвистической правильности. Как пишет Renate Bartsch: «Если интерпретация как-то обеспечивается, то до синтаксиса нет дела» (Bartsch R.: Norms of Language. — London & N.Y., 1987. — P. 10.).
Национальные традиции понимания языковой нормы также имеют свои специфические черты. Известно, например, что во Франции некоторые запретительные нормы, в частности нормы употребления иноязычной лексики, имеют чуть ли не государственный статус.
В отечественной лингвистике преобладала такая интерпретация понятия нормы в языке, которая достигалась через оппозицию «правильного-неправильного» словоупотребления. Лингводидактика, по сути, заменяла нормативную лингвистику. Между тем в категорию «неправильного» попадала львиная доля русской языковой практики, что как бы выводило ее из состава«научно приемлемого» языка, а значит, и из сферы научного интереса. Совершенно очевидно, что такой подход закрывал, например, возможности изучения устной речи как сущей, ибо из-за расхождений с нормами «правильной» письменной речи устная речь, за исключением эстетических образцов, считалась «неправильной». Что не мешало ей быть основным средством общения сотен миллионов людей, выполнять одно из фундаментальных предназначений языка.
Как «неправильные» понимались особенности прагматически обусловленных отклонений речи, зависящие от типов или условий коммуникации. Лишь функциональная стилистика, диалектология, наметившееся в отечественной лингвистике направление с базовым понятием «социолект», а также возникший после перестройки интерес к жаргонам и уголовной лексике в какой-то мере включали в поле научного интереса всю ту часть языковой практики, которая признавалась «второсортной» из-за своей «неправильности».
Преодолеть эти методологические заблуждения, вероятно, может помочь такое понятие языковой нормы, которое учитывает ее не лингвистическую, а социальную сущность. R.Bartsch утверждает: «Norms are the social reality of correctness notions». («Нормы — это социальная реальность понятия точности) » (Bartsch R.: Norms of Language. — London & N.Y., 1987. — P. XI и далее.). Идея прагматической точности языкового употребления возводит языковую норму в ранг социального регламента (избавляя от дидактической дискриминации многие аспекты изучения языка). Нормативная или ненормативная — языковая практика остается таковой. Очевидно, для изучения ненормативной или, лучше сказать, вариативной языковой практи­ки требуются свой категориальный аппарат, свои методологические принципы, что естественно в ситуации, когда открываются повью научные перспективы.
Общеметодологическую идею языковой нормы удобно зафиксировать как прямо коррелирующую с идеей социального статуса. Наиболее универсальным представлением о нормативности языкового употребления может быть такое: более нормативно — более статусно (Верно и обратное: более статусно — более нормативно. Человеку с достаточно высоким статусом простят языковые вольности, непростительные для других, сочтут их не ошибкой, а милой шуткой, а то и удачным каламбуром.). Лингвистика освобождается от карательных функций.
Более частное решение проблемы нормы возможно, по-видимому, лишь в рамках частного научного интереса, причем таким образом, что понятие нормы может быть определено лишь тогда, когда станет ясно, как и для чего это понятие будет применяться.
В ЛИ-анализе понятие речевой нормы и стилистической нормы необходимо, в частности, для того, чтобы оценить субъективные значения отклонений (вариантов языкового употребления, понимаемых как отклонения), которые только и выдают содержание исследуемой ЛИ-парадигмы. Если речь идет об отклонениях, то релевантным становится понятие усредненной или нейтральной языковой нормы. В таком виде понятие нормы, в том числе стилистической нормы, наиболее эффективно служит целям ЛИ-анализа. Если обще методологический подход интерпретирует норму как социальный регулятор, то в ЛИ-анализе норма предстает как нейтральный вариант языкового употребления, воспроизводимый исследователем интуитивно. Интуитивное представление исследователя о стилистической норме наивно срабатывает при наличии отклонений от нормы или вариаций нормы в анализируемой ЛИ-парадигме, сигнализируя о величине и качественных параметрах этих отклонений.
Как уже отмечалось, отклонение от нормы есть, по сути, проекция дистанции, устанавливающейся между ЛИ-парадигмой исследователя и исследуемой ЛИ-парадигмой. При этом ЛИ-парадигма исследователя может проецироваться как нейтральный вариант языкового употребления (рис. 10).
 
 
 
 
Возможен и другой вариант обнаружения отклонений в исследуемой ЛИ-парадигме. В реальной практике ЛИ-анализа принцип дистанции позволяет исследователю отступать от требований нейтралитета. На самом деле именно предвзятость исследователя не мешает, а порой и помогает (за счет принципа дистанции) вскрывать особенности исследуемой ЛИ-парадигмы (рис. 11).
 
 
 
 
Наложение ЛИ-парадигмы исследователя на исследуемую ЛИ-парадигму за счет принципа дистанции обнаруживает отклоняющиеся, избыточные по отношению к ЛИ-парадигме исследователя характеристики исследуемой ЛИ-парадигмы, которые, по сути, и определяют специфику, своеобразие исследуемой ЛИ-парадигмы. Дальнейшие шаги в ЛИ-анализе — лингвистически формализовать значения этих отклонений и дать им интерпретацию.
Что касается стилистических отклонений, то в наиболее общих случаях наличие в тексте выраженных стилистических сигналов свидетельствует о том, что автор текста, осознанно или неосознанно, уделяет внимание оформлению своих мыслей — то есть уделяет внимание подбору средств выражения и средств выразительности. Этот факт можно признать показателем высокого уровня языковой компетенции автора, показателем определенного социального опыта (Необходимо, правда, оговориться, что могут существовать и стилистические сигналы обратного свойства, свидетельствующие о низком уровне языковой компетенции — стилистические ошибки. Как правило, их обнаружение в тексе не представляет особой трудности.). Например, использование в одном тексте разно-стилевой лексики (если только это не штампы и не стилистические ошибки) выдает в авторе человека, владеющего разными пластами лексики, способного к умелому обращению с лексическими богатствами языка.
Другое возможное направление интерпретации, связанное с наличием и обилием стилистических сигналов в тексте, основывается на идее сбалансированности плана выражения и плана содержания, а также плана выражения и плана выразительности. В обычной коммуникации средства выражения, как и средства выразительности, имеют подчиненное значение — в большинстве случаев они должны быть незаметны, чтобы не затруднять передачу содержания, не производить лишних коммуникативных шумов (рис. 12, а).
Возможен другой баланс, когда план выражения по степени прагматической значимости в коммуникативном акте не уступает плану содержания. Такова, например, должна быть речь ораторов, публицистов, призванная привлечь внимание красотой и слога, и мысли (рис. 12, б).
И наконец, возможен третий тип сбалансированности между планом содержания и планом выражения, когда содержание по своей прагматической значимости уступает выражению, что проявляется в обилии стилистических украшений. Иногда такой баланс плана содержания и плана выражения соответствует установлениям автора или законам жанра, а иногда средства выражения и выразительности приобретают доминирующее прагматическое значение из-за того, что существует реальный дефицит содержания, который как раз и компенсируется выражением или выразительностью (Похожее понимание отношений плана содержания и плана выражения предложил, например, Р. Якобсон: «В поэзии внимание сосредоточено на языке, а в прозе (в большей степени ориентированной на практику) — главным образом на референте…» Якобсон Р. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений // Теория метафоры. — М., 1990. — С. 130.) (рис. 12, в).
Естественно, переходы между тремя типами сбалансированности плана содержания и плана выражения не осуществляются скачкообразно, возможны промежуточные варианты текстов или дискурсов, где план выражения или план содержания с точки зрения формирования прагматического значения доминируют в той или иной степени.
 
§ 3. Ассоциативное клише
 
Тот, кто желает реформы общества, располагает
эффективным средством в виде реформы языка.
Р. Блакар
 
Как пример употребления лексики различных функциональных стилей можно рассмотреть феномен ассоциативного клише — наиболее устойчивый и легко формализуемый случай разностилевого употребления. Суть ассоциативного клише в том, что для наименования какого-либо явления подбираются слова разных стилей таким образом, чтобы эти слова обозначали не само явление, а возникшие в связи с ним «разноотраслевые» ассоциации, лексически выражаемые средствами соответствующего функционального стиля. Например, представления о «больной»экономике или «больном» обществе сопровождались появлением большого количества ассоциативных клише, эксплуатирующих медицинскую тематику ассоциативно и — как следствие — стилистически:
оздоровление экономики
паралич энергетического комплекса
общество лихорадит
санировать производство и т. д.
Сточки зрения передачи некоего содержания относительно путей оздоровления экономики словосочетание оздоровление экономики никакого значения не имеет. Это скорее образ, апеллирующий не к ratio (несмотря на то что речь идет об экономике), а образному восприятию. Хороший способ весомо говорить о важных вещах, уходя от их конкретного содержания. Можно сделать вывод, что автор либо украшает речь, преследуя определенные цели (какие — ответ надо искать, анализируя прочие контекстуальные и конситуативные факторы), либо не в состоянии говорить о предмете языком предмета, то есть профессионально (выразительность доминирует из-за дефицита содержания).
 
§ 4. «Разговорная интонация» на письме
 
Приведем для примера диалог двух студентов:
А: Тапечка/ми-илепькая! Б (сердито): Еще не ходила//
Смысл этого диалога ясен лишь посвященным:
А просит у Б книгу, которую та должна была взять в библиотеке.
А: Слушай/ну что такое? Б: Убивай/не мог// А (укоризненно):
 Я все понимаю/но хоть бы предупредил//
Смысл разговора таков: Б обещал зайти к А,
но тот его ждал напрасно.
Е. А. Земская
 
Как уже отмечалось, принципы ритмо-синтаксической организации устной и письменной речи различаются. Для письма не характерны, например, факторы интонационного оформления текста, точнее говоря, при чтении письменной речи ее интонационный потенциал может интерпретироваться по-разному. Однако порой формы устной речи переносятся на письмо. Наиболее часто это встречается в художественной литературе как прием фольклорной или разговорной стилизации. Нередко эффект «разговорной интонации», не присущей письму и потому заметной, встречается в журналистских публицистических текстах, других письменных текстах массовой коммуникации.
Наиболее очевидно присутствие «разговорной интонации», если оно формализуется с помощью риторических вопросов, обращений, императи­вов и т. д., то есть таких лингвистических сигналов, которые, во-первых, характерны для двунаправленной коммуникации (письменная же речь по преимуществу монологична), во-вторых, копируют интонационный строй устной речи:
Вы что же, к капитализму нас призываете? («Советская Россия», апрель, 1991.)
 Помните, голосуя «да» на всесоюзном референдуме, вы проголосуете за социалистический выбор. (Листовка ДПР, март, 1991.)
Там быстренько смекнули, что забастовку можно оседлать. («Правда», май, 1991.) и т. д.
«Разговорная интонация» на письме может также выражаться посредством инверсии, междометий, частиц, вводных и вставных слов и конструкций, просторечий, пунктуации.
С точки зрения языкового моделирования, введение «разговорной интонации» в письменную речь может, вероятно, выполнять несколько функций. Введение, например, риторических вопросов может означать потребность автора в дополнительных опорных точках при композиционном разворачивании речевой программы дискурса. Риторические вопросы, когда они не употребляются в функции риторической фигуры, связывают фрагменты смысли, которые автор не смог связать простой последовательностью изложения. Более того, ответ на риторический вопрос становится как бы необходимостью для автора — ведь спрашивают же. При этом обычно упускается из виду, что вопрос задан самим автором.
Точно так же опорным, вспомогательным элементом текста становится введение в текст фиктивной фигуры собеседника путем употребления обращений, императивов, форм множественного числа в функции персонификации и т. п. Лингвистами давно подмечено, что исполнение монологической речи гораздо сложнее диалога из-за того, что монолог может в развитии дискурса «опираться» лишь па свои внутренние ресурсы. К монологу способны лишь люди с достаточно высоким уровнем интеллекта и языковой культуры. (Не стоит пугать монолог с такими текстами, которые иногда произносятся простыми людьми в ходе сумбурной коммуникации, про участников которой говорят, что они друг друга не слушают. Выступления таких коммуникантов вряд ли можно назвать монологами, они участвуют в диалоге, только каждый в своем (О том, что монолог — сложный вид речевой активности, которому надо обучать специально, писал, например, Л.В. Щерба в: Щерба Л.В. Современный русский литературный язык // Избранные работы по русскому языку.).) Поэтому монологическая речь некоторых людей требует порой поддержки псевдодиалогических «вкраплений».
Соответственно, если автор пользуется такими вспомогательными средствами, которыми вводится фигура собеседника или элементы диалога, то, при отсутствии более подходящих объяснений, это явление можно интерпретировать как свидетельство недостаточной речевой компетенции автора или его недостаточной монологической культуры.
Когда вопрос об уровне речевой компетенции автора не стоит, то введение «разговорной интонации» в письменный текст, как и применение прочих стилистических приемов, может рассматриваться с точки зрения жела­ния автора маркироваться в ином, несвойственном ему социальном статусе. В практике пропаганды применение «разговорной речи» может быть, например, лингвистическим сигналом популизма или заигрывания с аудиторией. Возможен также вариант, когда употребление «разговорной интонации» выполняет функцию реализации требований «народности», бывшей ранее официально признанным принципом советской культуры. Осмысленное применение эффекта «разговорной интонации», оправданное пропагандистской направленностью или аудиторным принципом, может, кстати, указывать и на публицистическое мастерство автора.
 
§ 5. Лингво-идеологические аспекты некоторых случаев употребления бранной лексики
 
Я слово позабыл, что я хотел сказать,
Я мысль бесплотная е чертог теней вернется.
О. Мандельштам
Использование ругательств, грубых или вульгарных
выражений также является тонким лингвистическим
средством для создания близости и контакта.
Р. Блакар
 
В отечественной традиции бранная лексика выведена за рамки литературного языка и нормативного словоупотребления вообще. Как и любое от­клонение от нормы, употребление бранной лексики красноречиво характеризует ЛИ-парадигму. (Впрочем, надо, вероятно, исключить те типы ЛИ-парадигм, для которых употребление бранной лексики, наоборот, является нормой. В таких случаях более заметной характеристикой ЛИ-парадигмы становится неупотребление бранных слов.)
Лингво-идеологический анализ случаев применения бранной лексики специфичен тем, что бранные слова используются почти всегда в одинаковом инвариантном оценочном значении. Брань относительно редко используется в значении прямой референциальной соотнесенности, чаше — в функции метафоры (сдвиг в значении), метонимии (сдвиг в референции). Наиболее часто бранное слово употребляется в своем преимущественно коннотативном значении. Но это такое коннотативное значение, такая оценка, которая по уровню конвенциональности приближается к словарному, то есть референциальному значению. При употреблении бранного слова авторское участие в производстве коннотативной оценки практически сведено к минимуму.
Поэтому здесь не работает обычная схема ЛИ-анализа, согласно которой оценивается мера авторского участия в произведенном отклонении текста от абстрактной нормы. ЛИ-анализ текстов с бранной лексикой больше должен учитывать условия дискурса и оценивать мотивы употребления бранной лексики относительно этих условий.
В случае с бранной лексикой индивидуальной характеристикой ЛИ-парадигмы является не отклонение от лингвистической нормы, а мотивы «включения», «запуска» новой ЛИ-парадигмы, допускающей брань. Исключая те случаи, когда брань является культурной нормой, употребление брани свидетельствует об актуализации более раскрепощенного варианта ЛИ-парадигмы. Эта актуализация обычно провоцируется снятием или самовольным преодолением социальных регуляторов — ограничений на употребление бранной лексики.
Наиболее красноречивы с точки зрения ЛИ-анализа те случаи употребления бранной лексики, когда снятие ограничений обусловлено не объективными условиями (например, неофициальной обстановкой или отсутствием женщин), а волевым решением самого автора.
Нередко практикуют использование брани лица, облеченные официальным статусом, — чиновники, офицеры. В моей журналистской практике один офицер налоговой полиции, похвалявшийся тем, что до этого в КГБ он «работал с интеллигенцией», рассказывая вполне нормативным языком о налоговом правонарушителе, вдруг допустил эмоциональное высказывание:
Что же он, сука, извини за выражение, сотни человек обманул...
Это наиболее типичное проявление «офицерской» лингво-идеологической парадигмы, свойственной также некоторым чиновникам, администраторам. Бранная лексика служит здесь сигналом сразу нескольких интенций. Во-первых, это выражение экспрессии, маркированное как таковое: офи­цер (или чиновник) настолько возмущен, что нужны крепкие выражения. Во-вторых, автор сигнализирует, что, по его мнению, достигнуто особое, неофициальное отношение между коммуникантами. Тем самым подчерки­вается, что офицер признал меня «своим» настолько, что при мне можно допускать выражения, в официальной беседе неуместные. Это своего рода лингво-идеологический подкуп.
Но весь фокус в том, что бранная лексика как сертификат сокращения официальной дистанции подчеркивает наличие этой самой дистанции, наличие разных ролевых позиций, разницу между которыми офицер тщится преодолеть, «одаривая» меня особым, дружеским расположением. Желание автора маркироваться в качестве «своего» подчеркивает, что он — изначально «не свой» и у него есть желание преодолеть эту социальную или психологическую дистанцию. Таким же образом ищут дружбы в частных встречах многие чиновники. (Сужу по своей журналистской практике.) Они апеллируют к культурной традиции, согласно которой дружеские отношения сопровождаются раскрепощением речи.
Установление дружеских отношений действительно влечет за собой снятие ограничений в общении, но это отнюдь не значит, что снятие ограничений в общении автоматически приводит к установлению дружеских отношений. Лингво-идеологема «брань в значении особого расположения» свидетельствует о дешевом популизме ее автора и о его желании форсировать психологическое сближение в заведомо корыстных целях.
Похожие функции выполняет бранная лексика в публичных выступлениях офицеров среди солдат или начальников в «избранном» кругу подчиненных. Употребив крепкое словцо, офицер рассчитывает снискать солдатскую любовь, говоря тем самым, что он такой же солдат, или включая идеологему «между нами, мужиками...».
Употребляемые таким образом бранные слова служат целям ложной социальной идентификации (но в ЛИ-анализе их употребление можно рассматривать как реальный идентифицирующий ЛИ-парадигму признак), В других случаях бранная лексика может употребляться как фольклорная стилизация или стилизация под «народность». Естественно, перечень лингво-идеологических функций бранной лексики этим не ограничивается, она может употребляться и в качестве оскорблений, опорных междометий, как сигнал уголовного сознания (подсознания), а также в прямом смысле, ибо некоторые понятия табуированных сфер недостаточно обеспечены норма­тивным языком.
 
§ 6. Семантические кавычки
 
С динамической точки зрения значение это понимание.
В. А. Звегинцев
 
Носителем стилистических значений могут быть также знаки пунктуации, выступающие не только средством невербальной организации грамматического значения, но и средством корректировки вербального значения. Возможно такое использование пунктуации, когда пунктуационные знаки вторгаются в семантическую структуру вербального знака.
Наиболее распространенный пример связан с таким использованием кавычек, при котором меняется значение закавыченного понятия:
...демарш «независимых» профсоюзов.
По Москве пошла гулять подготовленная «демократами» листовка.
«Демократическому» Моссовету это дает повод лишний раз говорить о «блокаде столицы».
...услышать от некоторых «радетелей» украинского народа слова о «происках Москвы» («Правда» и «Советская Россия», март-апрель, 1991.).
Естественно, эффект семантических кавычек имеет место, если постановка кавычек не вызвана объективной необходимостью невербального грамматического оформления высказывания.
Семантические кавычки, как правило, создают новое коннотативиое значение или превращают понятие в антоним самого себя. Семантические кавычки без ущерба длясодержания заменяются словом якобы: Демарш якобы независимых, профсоюзов. При этом автор имеет в виду, что профсоюзы отнюдь не независимы, а наоборот, очень зависимы, да еще зависимы с негативным оттенком значения, например продажны. Такое использование кавычек несет ярко выраженную лингво-идеологическую нагрузку, характеризует, моделирующие интенции да и саму ЛИ-парадигму автора не в меньшей степени, чем использование вербальных лингво-идеологем.
Это наталкивает на мысль, что идеологемы в речевой, а возможно, и в когнитивной модели могут выражаться невербальными знаками. Однако, судя по эффекту семантических кавычек, невербальные знаки с лингво-идеологическим значением обязательно паразитируют на значении вербальных знаков.
 
§ 7. Лингво-идеологический анализ на экстралингвистическом уровне
 
Мы знаем кое-что о различных речевых актах и
контекстуальных условиях их совершения,
но очень мало об их характерных связях с грамматическими
или другими структурами высказывания.
Т.А. ван Дейк
 
Пример с кавычками показывает, что при речевом моделировании действительности используется не только непосредственно языковой материал, но и субъязыковые средства, например, средства грамматического или даже графического (если речь идет о письме) оформления текста.
Наряду с семантическими кавычками можно, например, выделить как лингво-идеологический феномен «умножающую запятую» — запятую, которая ставится перед последним однородным членом вместо «замыкающего» однородный ряд союзам. «Умножающая запятая» сигнализирует, что однородный ряд не исчерпывается приведенным перечислением однородных членов, в то время как «замыкающий» союз и сигнализирует о том, что перечислены все члены однородного ряда. (Естественно, говорить о лингво-идеолотической нагрузке «умножающей запятой» можно лишь в том случае, если ее постановка не объясняется объективными причинами.)
Лингвистика, изучающая живой язык как мертвый, то есть обобщая и анализируя языковые факты как застывшие факты, очень мало внимания уделяет смыслообразующей функции абзацев.
Лингвисты до сих пор не могут согласованно квалифицировать явление абзаца. Абзац считают «интонационно-синтаксической единицей» (А.М. Пешковский), «семантико-стилистической категорией» (Л.М. Лосева), «частью текста между двумя отступами» и «средством членения связного текста на основе композиционно-стилистической» (Н.С. Валгипа) ( Краткий обзор точек зрения на лингвистическую природу абзаца можно найти в: Валгина Н.С. Синтаксис современного русского языка. — М.: Высшая школа, 1991.). Бесспорным является общее мнение лингвистов о том, что абзацное членение преследует цель выделить значимые части текста.
Наиболее очевидна проблема абзацного членения текста, когда лингвист обращается не к прочтению, а к написанию текста.
Практики, имеющие большой опыт написания текстов, сталкивались с проблемой начала нового абзаца. Очевидно, есть некие принципы — по сути, тоже языковые законы, определяющие организацию текста на уровне абзацев и других структурных единиц, более крупных, чем предложение, — страница, параграф, глава, часть и т. п.
Принято считать, что предложению соответствует определенный фрагмент смысла — пропозиция, или высказывание. Это соответствие определенным образом оформлено в категориях предикативности или коммуникативной законченности.
С большой уверенностью можно предположить, что существуют также и фрагменты смысла, текстовым соответствием которых являются абзацы. Формализовать это соответствие гораздо более трудно, возможно, именно потому, что наиболее разработанные до сих пор традиции грамматической и структурной лингвистических школ имели дело с мумифицированными — произведенными и замершими текстами, при изучении которых проблему абзаца очень легко не заметить.
Но даже на уровне изучения мертвого языка проблема смыслообразующей функции абзаца вполне очевидна при изучении, например, текстов кодексов, законов, прочих правовых документов. В этих текстах отражены неформализованные, но вполне очевидные принципы разбиения смысла и текста на абзацы. Более того, в правовых документах абзац порой является даже более полномочным средством выражения содержания, чем предложение, является основной структурной единицей текста.
В обычных текстах абзацы, как правило, служат целям акцептирования значения или целям ограничения и группировки смыслов. Применительно к абзацу не приходится говорить о внутренней структуре, точнее, о такой внутренней структуре, которая была бы характерна именно для абзаца. Самое главное для абзаца — его границы, они, по сути, и создают специфику абзаца.
Мотивы установления конца или начала абзаца могут быть подвергнуты ЛИ-анализу. Например, значимым может быть совпадение или несовпадение границ сверхфразового единства (сложного синтаксического целого) и абзаца. В качестве гипотезы можно предположить, что если границы абзаца разрывают сверхфразовое единство на неравные части, то такой прием может служить средством усиления экспрессивного значения того фрагмента сверхфразового единства, который отделен абзацем от основной части сверхфразового единства. Такой прием иногда применяется в текстах разного рода манифестов и действует примерно так же, как шрифтовые выделения в тексте (приближаясь к средствам визуальной организации текста). В других случаях разрыв абзацем сверхфразового единства может означать повышенную значимость «оторванной части» сверхфразового единства.
Достаточно очевидна ритмообразугощая функция абзацев. Длина абзацев упрощает или затрудняет понимание; при этом — что интересно — абзацы не нарезаются автоматически равными кусками текста, а, оформляются в соответствии с по-своему законченными фрагментами смысла. Значит, есть определенные языковые законы, определяющие это соответствие, и задача лингвистики — выявить и описать их.
С точки зрения ЛИ-анализа некоторые выводы о ЛИ-парадигме можно делать на основании изучения, например, типичной для письменного текста данной ЛИ-парадигмы длины абзаца и его полипредикативной структуры (коль скоро специфических структурных характеристик абзаца пока не выделено). Могут иметь место такие индивидуальные особенности, как расположение «ударной» мысли в конце или в начале абзаца, регулярность определенного места «ударной» мысли в абзацах. Возможны абзацевые лексические или синтаксические (грамматические) анафоры, эпифоры (например, все абзацы начинаются с инверсированных предложений, в которых сказуемостная группа вынесена вперед) и т. п. Могут дать интересные результаты такие тотальные методы, как, например, частотный анализ самых разнообразных лингвистических праксем в пересчете на длину абзаца. Все это — тот небогатый пока лингвистический инструментарий, с помощью которого можно формализовать и потом интерпретировать особенности абзацевой организации текста.
Оценивая возможные интерпретации абзацевой организации письменных текстов, можно предположить, что если заметно уверенное авторское участие в организации абзацев, то это говорит, по крайней мере, о некотором писательском опыте автора, о его способности рефлектировать собственные навыки оформления письменного текста, в общем — о достаточно высоком уровне речевой компетенции, а значит, и общей культуры.
Лингвистика как научное и практическое знание в ближайшее время вряд ли приблизится к своим предметным пределам. Поэтому исследование экстралингвистических средств языковой практики чрезвычайно перспективно с точки зрения открытия принципиально новых языковых закономерностей. Например, проблема интонационных значений устного текста, формализованная, а возможно и формализуемая, в еще меньшей степени, чем проблема смыслообразующей функции абзацев, может также стать предметом внимания в ЛИ-анализе. Окидывая взглядом неизведанные пока уровни возможного применения ЛИ-анализа, можно предположить, что методологически освоение этих уровней будет начинаться с редукции их специфических характеристик до уровня изведанных лингвистических отношений. Следующим шагом, возможно, станет расширение представлений о структурном составе языка, а возможно, — появление принципиально нового, неструктурного подхода.
 
 
 
 
 
© Kazhdy.ru
Можно отсюда брать все
Только, пожалуйста, делайте живую ссылку