Самая нудная персональная страница в Интернете
Долой оформление. Только сок мозга

Андрей Мирошниченко

Андрей Мирошниченко. «ТОЛКОВАНИЕ РЕЧИ»

Основы лингво-идеологического анализа. Книга издана в 1995 году.
Ростов-на-Дону, 1995 год, 112 стр. Книга рекомендована в списках литературы для лингвистической экспертизы.

Глава 2. Уровни лингво-идеологического анализа


 
УРОВНИ ЛИНГВО-ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА
 
Уровни ЛИ-анализа выделены посредством группирования накопленного исследовательского материала по принципу соответствия наиболее общим разделам структурной лингвистики (лексика, синтаксис) с учетом семанти­ческого аспекта структурных образований. Лингво-идеологический анализ на уровне семантики слова и семантики предложения позволяет составить представление о природе и характерных особенностях образования конкрет­ных и типичных знако-ценностных соответствий — лингво-идеологем.
 
РАЗДЕЛ I
 
ЛИНГВО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ НА ЛЕКСИКО-СЕМАНТИЧЕСКОМ УРОВНЕ
 
§ 1. Эффект семантического усиления
 
Для большого класса случаев употребления слова «значение»
хотя и не для всех это слово можно истолковать так:
значение слова есть его употребление в языке.
Л. Витгенштейн
 
Один из способов создания языковых клише заключается в том, что соединяются слова, имеющие несколько схожих коннотативных (эмоционально-окрашенных) или периферийных сем, так что семантические поля этих слов перекрываются, схожие семы как бы накладываются друг на друга. В результате акцентировка значения на этих семах многократно возрастает:
глубокая заинтересованность
широкая палитра мнений
внимательно и всесторонне изучается
Эффект семантического усиления наглядно представлен в последнем примере. Слово изучается само по себе предполагает внимательность и всесторонность и имеет, естественно, соответствующие семы. Более того, слова внимательно и всесторонне набором своих сем почти дублируют друг друга. Графически наложение совпадающих сем семантических полей можно представить следующим образом (рис. 1).
В месте наложения находится сема, маркированная с точки зрения лингво-идеологического анализа. Размышления по поводу содержания этой семы с учетом контекстуальных факторов позволяют сделать некоторые выводы относительно ЛИ-парадигмы автора словосочетания.
В самом деле, сочетание этих трех слов усиливает некоторые периферийные семы слова изучается и представляет своеобразный лингво-идеологический трюк: в тексте передовицы «Правды» (апрель, 1991 год) идет речь о внимательном и всестороннем изучении в Политбюро ЦК КПСС каких-то документов. В ЛИ-парадигме автора закреплено, что Политбюро изучает документы именно таким образом, с особой тщательностью. Не в нормах партийной журналистики было просто сообщить, что Политбюро рассмотрело документы. Идеологема выражается в особой семантической структуре лингвемы, появляется лингво-идеологема.
Ссылаясь на свой журналистский опыт, могу засвидетельствовать, что эффект семантического усиления всегда имеет место, когда представители власти или ангажированные журналисты повествуют о действиях властей. В данном случае эффект семантического усиления задействует лингво-идеологические механизмы искусственного придания чему-либо большей значимости, важности.
«Законы жанра» — необходимость придать чему-либо значимость за счет семантического усиления — вступают порой в конфликт с нормами здра­вого смысла. Тогда, в соответствии с принципом дистанции, лингво-идеологема особенно заметна. Близкий к тавтологии пример:
коллективная солидарность
Это своего рода «масло масляное» — так автору хотелось подчеркнуть коллективный характер солидарности (из первомайских отчетов «Правды», май, 1991 год). Графически этот случай можно представить уже не как наложение совпадающих сем, а как полное совпадение или полное погло­щение семантического поля коллективная семантическим полем солидарность (рис. 2).
Аналогичным образом можно рассмотреть лингво-идеологемы:
неукоснительно соблюдать
яростная политиканщина
умели и любили старательно трудиться
теснее сплотить ряды
в этой разъяренной и шумной многоголосице
с предельной откровенностью говорилось (Примеры из газет «Правда», «Советская Россия», апрель-май, 1991.)
Практически каждое слово в этих словосочетаниях имеет в своем семном составе семы, которые актуализированы и в другом слове этого же словосочетания. Накладывающиеся семы дублируют друг друга, усиливая значимость избранных оттенков значения.
Сходный эффект актуализации семантического признака можно формализовать в примерах типа:
коренное обновление
откровенный разговор
конкретные меры
заинтересованное обсуждение
Заметно, что определяющее слово искусственно подчеркивает избранный и несущественный сам по себе семантический признак определяемого слова, наделяя именно этот признак значимостью. Если пристрастно разобрать словосочетание откровенный разговор, то можно предположить, что автор подчеркнул такую характеристику разговора, как откровенность, в пику тому, что бывают еще разговоры неискренние (в других примерах: меры — неконкретные, обсуждение — незаинтересованное). Однако вряд ли автор руководствовался таким противопоставлением. Скорее всего, ангажированная ЛИ-парадигма автора путем актуализации «значимого», «идеологически выдержанного» семантического признака пытается придать особую весомость даже таким простым действиям, как ведение разговора, принятие мер и т. п.
В описанных выше случаях идеологически маркированная ЛИ-парадигма выдает себя моделированием особых семантических отношений, наделяя знаки не только метафизической, но и идеологизированной ценностью. Идеологические (метафизические и социальные) установки автора отражаются в лингвистических — семантических структурах, что и позволяет провести лингво-идеологический анализ.
 
§ 2. Подмены в семантической структуре речевых конструкций
 
Поскольку языковое обозначение может
 иметь существенное значение
для нашего понимания обозначаемого явления,
заставить принять свои обозначения
это весьма важный акт социальной власти.
Р. Блакар
 
Лингво-идеологический анализ, применяемый па уровне семантической структуры, нуждается в испытанном лингвистическом инструментарии, адекватно отражающем природу семантических процессов и состояний. Поэтому необходимо произвести ряд терминологических и понятийных фикса­ций, основанных на достижениях современной структурной семантики.
Основная терминологическая трудность заключается в том, что фундаментальные понятия структурной семантики, такие, как «денотат», «сигнификат», «коннотат», «референт» и др., трактуются разными авторами по-разному. Сложилась ситуация, когда, употребляя то или иное понятие, необходимо делать ссылку, чья трактовка имеется в виду. Например, «денотат в понимании Огдена — Ричардса», «сигнификат в понимании Ч, Морриса» (Такое положение с «поименным» трактованием одних и тех же понятий закреплено и в лингвистических словарях, например в: Лингвистический энциклопедический словарь. Под. ред. В.Н. Ярцевой. — М., 1990.). Для того чтобы обойти эту дурную традицию, более того, во избежание разновариантного прочтения понятий, необходимо сформулировать однозначное понимание основных терминов семантики, используемых далее в качестве лингво-идеологического инструментария.
Отношения в паре «знак — референт» следует, видимо, признать соответствующими соссюровскому «означающее — означаемое». Сложнее обстоит дело с традиционным треугольником факторов, определяющих значение слова (впервые примененным Ч. Огденом и А.А. Ричардсом), или с компонентами значения: номинатом (N), денотатом (D), сигнификатом (S). Наиболее удобными в рамках данной работы представляются следующие толкования.
Номинат — собственно языковой знак с формальной точки зрения.
Денотат — называемый знаком деятельностный (опосредованный человеческой деятельностью) объект; иначе: коррелят в сознании человека той части реального объекта (фрагмента реального мира), которая опосредована познавательной деятельностью человека.
Сигнификат — репрезентируемое знаком понятие или представление о состоянии и свойствах объекта в момент его опосредования познавательной деятельностью человека (т. е. свойства объекта, релевантные при его переводе из реальности в действительность и воспринятые человеческим сознанием в виде абстракций).
Треугольник компонентов значения изображается обычно в виде различ­ных модификаций рисунка (рис. 3).
В современной структурной семантике этот треугольник понятий дополнился понятием «коннотат» (К).
Коннотат — реализуемый чаще в речи (реже в языке) эмоционально-экспрессивный компонент значения.
Введение понятия «коннотат» в семантический обиход трансформировало представление о треугольнике факторов, определяющих значение слова. Теперь уместнее говорить о ромбе (рис. 4).
Сумма отношений внутри этого ромба составляет семантическую природу всякого языкового значения, хотя не всякий языковой знак реализует весь набор отношений между компонентами семантической структуры N, D, S, К.
Очевидно, возможны значения по преимуществу денотативные или по преимуществу сигнификативные. Наиболее просто и изящно эту мысль выразила Р. М. Фрумкина: «У слова стакан как бы преобладает денотатив­ное значение; у слова вынуть — сигнификативное» (Психолингвистические методы изучения семантики // Психолингвистические проблемы семантики. — М., 1983. — С. 52.). В самом деле, при употреблении слова стакан скорее возникает мысль о некоем вполне конкретном стеклянном предмете цилиндрической формы. Но вряд ли можно признать нормой, если при обыденном словоупотреблении реакцией на слово стакан станет абстрактное представление о «емкости цилиндрической формы из стекла, предназначенной для хранения или перемещения жидкости». С другой стороны, при употреблении слова вынуть в ассоциации скорее всплывает представление об этом действии, нежели сам образ этого действия в реальной ситуации. Важно, однако, добавить, что значение слова вынуть вполне может стать по преимуществу денотативным, если это слово будет синтагматически реализовано, то есть употреблено в речи соответствующим образом. Тогда может возобладать тот компонент значения, который отражает «реальностное», зримое содержание значения, как, например, во фразе надо вынуть эту вилку из розетки.
Уместно заметить, что никто не мешает при удобном случае выделить и преобладание коннотативного компонента значения.
Суммируя определения компонентов значения и упростив их до уровня инвентарной бирки, можно сказать, что структура значения языкового знака включает в себя номинат (сам знак, или имя), денотат (обозначенная «вещь»), сигнификат (обозначенное понятие об этой «вещи»), коннотат (обозначенную оценку понятия или «вещи»).
Важным и по-настоящему не разрешенным остается вопрос о том, что является носителем описанной выше семантической структуры. С одной стороны, можно вести речь о семантике аффиксов или фонем и далее вплоть до предложений. Но вряд ли можно настаивать на самостоятельности употребления аффиксов и фонем. А предложение кроме семантической имеет и другие, адекватно и типично описывающие его структуры, — логическую, синтаксическую, а главное — структуру содержания, наивно понимаемого участниками дискурса.
Так что, хотя понятие семантической структуры вполне может применяться по отношению к любому речевому отрезку, целесообразнее все же ограничить длину этого речевого отрезка словом и словосочетанием, ибо понятие структуры значения, описываемой через отношения номината, денотата, сигнификата и коннотата, наиболее приспособлено для исследования семантики именно слова и словосочетания — речевых отрезков, не имеющих самостоятельного предикативного значения (Ответ на вопрос о длине речевого отрезка, допускающей исчерпывающие исследование смысла с точки зрения семантической структуры, не может иметь запретительного статуса. Право частного решения этого вопроса надо предоставить исследователю, производящему ЛИ-анализ в конкретных случаях. Никто не может помешать исследователю представить целый текст как мегазнак и исследовать его семантическую структуру с помощью понятий денотата, сигнификата и пр.).
Для удобства исследования взаимоотношений между структурами значений разных языковых знаков, вступающих в синтагматические отношения, можно разворачивать семантический ромб в семантическую «цепочку» (рис. 5).
Близость к номинату сигнификата или денотата обуславливается преобладанием сигнификативного или денотативного значения. Так, значение абстрактных общественно-политических понятий, вроде понятия революция, по преимуществу сигнификативно, ибо, в самом деле, зримое представление действительного объекта революция требует изрядного воображения. Поэтому семантическую структуру слова революция удобнее представлять в виде цепочки (Одна моя коллега заметила, что у нее слово революция вызывает четкие предметные образы, и это говорит о преобладании денотативного значения. Что ж, по-видимому, у людей с образным мышлением преобладание денотативного значения в сематической структуре распространяется на более широкий круг лексических значений.) (рис. 6).
Коннотат в семантической «цепочке» стоит как бы в стороне от основной магистрали семантических отношений (это не означает, что он им ортогонален). Такое размещение коннотата в схеме, во-первых, удобно (что станет ясно из дальнейшего изложения), а во-вторых, справедливо, ибо коннотативные семы часто называют добавочными. Обособленное положение коннотата объясняется тем, что в подавляющем большинстве случаев коннотат более выражен в структуре речевого знака и может быть нейтральным в структуре языкового знака. Большинство языковых знаков нейтральны, тогда как в речи и они могут принимать эмоционально-экспрессивную окраску. То есть коннотативные значения более подвижны и вариативны. В то же время и сигнификат, и денотат более устойчивы и в равной мере присущи как структуре речевого знака, так и структуре языкового знака (Там, где важно отличить языковой знак от речевого, они так и называются. Там, где это различие не имеет значения, боа понятия называютя традиционно более общим понятием «языковой знак».).
Лингво-идеологический анализ семантической структуры лингво-идеологем основан на исследовании «нарушений» в семантической структуре речевых отрезков. Некоторые из этих «нарушений» были описаны А. Д. Пароятниковой на материале анализа языка буржуазной пропаганды (Пароятникова А.Д. Конденсированные символы в буржуазной прессе // Язык и стиль буржуазной пропаганды. — М., 1988. — С.98–121.). Подмеченные А. Д. Пароятниковой особенности функционирования семантичес­кой структуры языка пропаганды оказались так же применимы и для ЛИ-анализа текстов советской пропаганды.
В тексте «Правды» (апрель, 1991 год) употребляется словосочетание совершенствование межнациональных отношений. Тогда страна не пылала еще так, как сейчас, огнем межнациональных конфликтов, но уже были Карабах, Тбилиси, Вильнюс. Ни о каком совершенствовании межнациональных отношений, как это представлялось правдисту, речь не могла идти, уместнее было бы говорить о нормализации. Таким образом, в соответствии с принципом дистанции удается подметить несоответствие между номинатом речевого отрезка и обозначаемым им денотатом. Если принять за истинное такое значение денотата этого речевого отрезка, как нормализация межнациональных отношений, то на уровне, семантической структуры прорисовывается следующая модель липгво-идеологемы (рис. 7).
А. Д. Пароятникова представляет подобную операцию как включение денотата в сигнификат. Действительно, в лингво-идеологической парадигме автора фразы образ объекта успешно подменяется представлением об объекте, причем представлением, скорректированным с идеологической точки зрения. Номинат «подбирается» уже в соответствии с откорректированным сигнификатом. На уровне семантической, структуры происходит очень тонкая подмена.
Лингво-идеологический анализ семантической структуры позволяет понять явление, суть которого в том, что вещи называются не своими именами. Авторская модальность, вторгаясь в, условно говоря, объективную структуру значения, переносит туда ценностные основания автора. Категория объективной модальности, которую в данном случае можно интерпретировать как соответствие сигнификата денотату, в этом речевом отрезке утрачивает смысл. Это красноречивый пример того, как знак и ценность участвуют в моделировании действительности.
Приняв описанную выше модель лингво-идеологического анализа семантической структуры, можно довольно формально описать лингво-идеологемы, связанные с называнием вещей не своими именами. Для примера можно проанализировать семантическую структуру фразы должно быть укреплено правовое государство («Правда», апрель, 1991 год). Сейчас, по прошествии времени и с увеличением дистанции, совершенно очевидно, что никакого правового государства (в-том значении, в каком употреблялся тогда этот термин) в СССР не было, следовательно, нельзя было вести речь о его укреплении, логичнее было бы говорить о его создании. И здесь ценностные — метафизические — основания автора вторгаются в структуру значения. На уровне соответствия сигнификата и денотата происходит подмена.
В описанных выше примерах сигнификат в сознании автора выполняет функции замещенного им (сигнификатом) денотата. Можно предположить, что по этой схеме могут происходить и другие нарушения в семантической структуре речевых отрезков. Известно, например, что по канонам митингового ораторского искусства рекомендуется употреблять слова и выражения с конкретными, зримо представляемыми значениями, по сути — с денотативными значениями. В этом случае, вероятно, можно вести речь о замеще­нии или подавлении денотатом сигнификата, что также может рассматри­ваться как инвариант лингво-идеологемы.
Еще более распространены примеры замещения сигнификата или денотата коннотатом. Это те случаи, когда эмоционально-экспрессивный компонент значения становится основным референциальным значением (Понятие референциального значения употребляется тогда, когда несущественно различие между сигнификативным и денотативным значениями.)или сильно видоизменяет денотативное либо сигнификативное значение. Например, во фразе Завязываются задушевные разговоры военных и штатских («Советская Россия», май, 1991) коннотативное значение задушевные определенным образом корректирует сигнификат разговоры военных и штатских. Отвлеченное представление о разговорах военных и штатских нейтрально, но в речевой реализации легко приобретает заданный липгво-идеологический характер. В лингво-идеологеме задушевные разговоры военных и штатских коннотат, по сути, исполняет сигнификативную функцию. Содержательным соответствием этой структурно-семантической подмены в ЛИ-парадигме является представление о единстве армии и народа. В данном случае избитая идеологема советского строя выражается сугубо лингвистическими средствами.
Обобщая методику лиигво-идеологического анализа на уровне семантической структуры, необходимо отметить, что обнаружение и большей частью истолкование лингво-идеологем, реализованных за счет нарушений в семантической структуре, производятся на основании интуиции исследователя, подкрепленной принципом дистанции. Методика ЛИ-анализа позволяет формализовать подобные лингво-идеологемы, описать их суть и структуру. Возможность формализации семантических нарушений позволяет делать подобные лингво-идеологемы узнаваемыми и понятными, обнажает суть лингво-идеологических механизмов, лежащих в основе этих лингво-идеологем в конкретных случаях.
 
§ 3. Лингво-идеологическая природа и семантическая структура метафоры
 
Метафора удлиняет «руку» интеллекта;
ее роль в логике может быть уподоблена удочке или винтовке.
X. Ортега-и-Гассет
 
Новые метафоры обладают способностью
творить новую реальность.
Дж. Лакофф, М. Джонсон
 
Сточки зрения лингвистического выражения принцип обозначения за счет переноса значений является одним из самых продуктивных. Распространена даже точка зрения, что все есть метафора. В самом деле, принцип метафоры — «одно значение вместо другого» — вполне соответствует принципу знака вообще — ««aliquid stat pro aliqua»» («что-то вместо чего-то»).
Естественно, игра значений, мотивированность подстановки одних значений вместо других непосредственно связаны с лингво-идеологическими механизмами когнитивного и речевого моделирования. Проще говоря, объяснив мотивы и механизмы употребления конкретной метафоры, можно исследовать ЛИ-парадигму, эту метафору породившую.
Например, в официальных текстах эпохи перестройки часто можно было встретить метафорическое сравнение перестройки с революцией. Зачастую понятие революция употреблялось вместо понятия перестройка или атрибутировало его:
революционные перемены
истинно революционные процессы обновления
Революция — явление, бесспорно, более заряженное, значимое, а в те годы носившее еще и позитивную оценочность. Таким образом в тексте как бы сопоставлялись значения понятий революция и перестройка, одно из которых — революция — обладало большей эмоциональной заряженностью, а другое — перестройка — было актуальным. При сопоставлении этих двух понятий (путем метафорического употребления понятия революция для обозначения понятия перестройка) поле коннотативных сем более «сильного» понятия революция) становилось компонентом семантической структуры актуального понятия (перестройка) (рис. 8).
Происходит нечто похожее на включение чужого (более заряженного) коннотата в структуру значения понятия перестройка. Коннотативные семы номината революция переходят к номинату перестройка с целью видоизменить сигнификат (т. е. представление) о перестройке. И это при том, что денотат, то есть реально происходящая перестройка, остается прежним. Такое коннотативное усиление с помощью метафоры приводит к несоответствию между перестройкой и новым представлением о ней, частично заимствованным из представления о революции. В ЛИ-парадигме автора перестройка приобретает атрибуты революции — всеохватность, динамизм, судьбоносность, революционный подъем масс и т. п.(Открытым остается вопрос о том, является ли такой перенос значения искренним для породившей его ЛИ-парадигмы или это продукт пропагандистского лицемерия. Для решения этого вопроса необходимо составить мнение о характере ангажированности порождающей ЛИ-парадигмы и о задачах, которые «ставят» перед автором подобной метафоры при когнитивном и речевом моделировании.).
Подобная семантическая структура метафоры и подобные лингво-идеологические механизмы имеют место и при употреблении примитивных ана­логий, вроде
партия Ленина партия перестройки
Идеологический смысл этой метафоры заключается в том, что руководители перестройки якобы продолжают организационные и идейные тра­диции ленинизма. Для реализации этой идеологемы и применяются такие лингвистические средства, как перепое «нужных» коннотативных сем в структуру актуального значения. Формализовав лингво-идеологему партия Ленина партия перестройки легко сделать вывод, что она принадлежит ЛИ-парадигме инициаторов перестройки, заинтересованных в привлечении на свою сторону старой гвардии — «верных ленинцев». Поэтому авторы метафоры и акцентируют внимание на позицию-оценочных семах «сохранение партийной традиции».
Если в первом примере (революция — перестройка) перенос коннотативных сем в поле актуального значения можно трактовать как коннотативное усиление сигнификативного значения, то во втором примере перепое коннотативных сем в поле актуального значения можно трактовать как формирование «нужного» референциального значения в актуальном поня­тии (партия перестройки).
 
§ 4. Образование экспрессивных сем как фактор изменения смысла
 
Миф (Барт имел в виду современный миф.) это сообщение, определяемое
в большей мере своей интенцией, чем своим буквальным смыслом,
Р. Барт
 
Традиционное разделение семантики текста на план содержания и план выражения иногда дополняют разделением плана выражения на собственно выражение и выразительность (См. Винокур Г.О. Избранные работы. – М., 1959. — С. 390; Гийом Г. Принципы теоретической лингвистики. — М., 1992., — С. 88.). В общем случае под выражением можно понимать использование минимального необходимого набора лексических и синтаксических средств для передачи смысла высказывания; под выразительностью можно понимать избыточное с точки зрения передачи смысла использование лексических и синтаксических (а также стилистических и проч.) средств. Выразительность передает сверхкодовые, как правило эмоциональные, оттенки значения или вообще служит сугубо целям украшения форм выражения.
Использование средств выразительности при языковом моделировании достаточно чисто отражает ценностные установки автора модели, так как избыточность средств, применяемая при усилении выразительности текста, носит эмоционально-экспрессивный характер, наиболее явно указывающий на наличие авторской модальности.
С другой стороны, проблематичным является сам вопрос об избыточности средств выразительности. Представление об избыточности базируется на предположении, что для человеческой коммуникации необходим лишь какой-то минимальный, устойчивый, однозначный код, «украшение» которого авторскими оценками, эмоциями является избыточным. Но это не гак, ведь для человеческой речи свойственно субъективное, оригинальное моделирование, эмоциональная избыточность которого является скорее нормой, а лежащий в основе речи «минимальный нейтральный код» — лингвисти­ческой абстракцией. Поэтому установить характер и объем избыточности средств выразительности относительно некоего объективного, нейтрального кода, по большому счету, невозможно.
Такова специфика живой речи, что не все ее аспекты формализуются. Представление об избыточности воспринимается исследователем интуитивно, лишь иногда избыточность можно признать фиксированной формальными средствами. Тем более такие случаи свидетельствуют о природе исследуемой ЛИ-парадигмы.
Важную оговорку необходимо также сделать относительно значимости избыточного смысла с точки зрения конкретной коммуникации. В общении между машиной и человеком очень просто решить, какой объем смысла необходим для коммуникативного акта, поскольку в таких актах понятие смысла сводится к понятию информации, которая в информатике очень легко измеряется. В человеческой же коммуникации избыточный, с точки зрения машины, смысл, передаваемый средствами выразительности, на самом деле может быть основным и единственным. В то время как смысл, буквально передаваемый средствами выражения, может сам оказаться лишь средством или фоном для передачи «избыточного», но основного смысла.
Несмотря на обилие оговорок, разделение плана выражения речи на собственно выражение и выразительность позволяет делать некоторые умозаключения при лингво-идеологическом анализе. В тех случаях, когда исследователю удается формализовать средства выразительности, можно проследить, какое влияние оказывает избыточный смысл на буквальный смысл высказывания.
Например, во фразе
Едва держава крутанула руль в сторону рынка, появилась безработица
явно избыточным с точки зрения нейтрального смысла является словосочетание крутанула руль. Если бы выбор средств для выражения (в данном случае лексический выбор) осуществляла машина, она выбрала бы слово повернула или словосочетание резко повернула, поскольку именно это действие осуществила держава. Реконструкция «нейтрального» содержания этого предложения выглядит так: поворот державы в сторону рынка привел к безработице. Однакореконструкция коммуникативного содержания этого предложения (включая избыточный смысл) выглядит так: резкий, необдуманный шаг, предпринятый властями, не замедлил привести к негативным последствиям.
Употребление всего лишь синонима (крутанула) с более экспрессивным набором коннотативных сем придало предложению совершенно другой смысл; акцент сделан не на том, куда повернула держава (как это было бы в нейтральном варианте), а на том, как она это сделала. Более того: формально эмоционально-экспрессивная оценка дается действию, на самом же деле — его инициаторам.
В итоге окончательным, или дискурсным содержанием фразы оказалось не сообщение о повороте в сторону рынка или о безработице, а негативная оценка реформаторской прыти официальных властей (получаемый при этом эффект, когда один смысл паразитирует на средствах передачи другого смысла, напоминает структуру современного мифа, описанную Р. Бартом. См. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. — М., 1989. — С. 72.). Реализованная в экспрессивных семах выразительность фразы, паразитируя на буквальном ее смысле, порождает новое, формально не выраженное содержание.
Остается добавить, что этот пример взят из «Советской России» (май, 1991 год), которая выражала мнение ортодоксальных коммунистов, недовольных перестройкой.
Другой пример из той же «Советской России»:
Мы без оглядки рванули в цивилизацию.
В этой фразе на самом деле говорится не о движении к цивилизации, а дается опять-таки негативная оценка руководству, причем с узнаваемым уже оттенком неприятия скороспелости реформаторских порывов перестроечных лидеров.
Лингво-идеологический анализ средств выразительности, а именно употребления экспрессивных сем, позволяет формализовать идеологическую позицию авторов текста путем описания ее лингвистической реализации.
 
§ 5. Пейоративная лексика
 
Все, что мы видим, может быть также другим.
Л. Витгенштейн
 
Пейоративная (уничижительная) лексика является одним из средств передачи выразительности и, следовательно, избыточного смысла, который зачастую подменяет буквальный смысл фразы. Суть употребления пейоративной лексики сводится к тому, что автор выдает уничижительную оценку не впрямую, а посредством довольно ограниченного набора легко узнаваемых морфологических и лексических средств. Образующиеся лингво-идеологемы легко распознаваемы, хорошо поддаются формализации и анализу:
ехидненькие реплики
президенты и президентики
под лозунгами модного ныне суверенитета
иные быстренько перестроились
развернули деятельность всевозможные инициативные группы
В образовании пейоративной лексики используются:
— слова и словосочетания типа кое-кто, кое-где, так называемые, именующие себя, с позволения сказать и другие;
— формы лексического и морфологического выражения идеи множественности, в том числе формы множественного числа существительных, называющих фамилию или должность (ельцины);
суффиксы –оньк-, -еньк-, -ик- и другие.
В основном пейоративная лексика эксплуатирует формальное уничижение в моделировании за счет искусственно созданной множественности (явление или факт имеют меньшее индивидуальное значение во множестве) или за счет буквального «унижения» — уменьшения (ехидненькие). Оценивая лингво-идеологичеекие, а может быть, и более глубинные механизмы употребления пейоративной лексики, можно отметить, что в этом есть что-то ритуальное: так шаманы делают маленькую нелепую фигурку злого духа или недруга и издеваются над ней. Очевидно, принцип пейоративной и родствен­ной ей части бранной лексики происходит из той части мифологического сознания, которая функционально была ответственна за борьбу с чем-то чужим и более могущественным. Борьба эта велась, видимо, посредством скоморошеского превращения врага в противоположность: один, но значительный переводился в разряд множества незначительных, могущественный враг представлялся маленьким и т. п.
Используя эту мифологическую аллюзию, можно предположить, что пейоративная лексика употребляется в ЛИ-парадигме тогда, когда оценивается явление (оппонент) более могущественное, внушающее опасения или страх. Пейоративная лексика, имеющая место обычно в ситуациях публичного дискурса, является не чем иным, как публичным преодолением этого страха. Такое понимание делает достаточно легким толкование лингво-идеологем, базирующихся на употреблении пейоративной лексики.
Такие же мифологические основания, видимо, породили сходную с пейоративной практику употребления уменьшительно-ласкательной лексики в обыденной коммуникации. Б разговоре уменьшительно-ласкательная лексика может свидетельствовать о ЛИ-парадигме человека, попадающего в ситуацию социальной униженности или зависимости;
Братишка, передай на компостер!
Не продадите билетик?
Мне бы водички
С учетом конситуативных факторов можно сделать вывод, что авторы этих фраз посредством уменьшительно-ласкательной лексики пытаются уменьшить, «подогнать по себе» окружающую и пугающую их действительность, преодолевая таким образом страх общения «маленького человека» с «большой действительностью». (Естественно, собственно ласкательные функции уменьшительно-ласкательной лексики требуют других толкований при анализе. Там, видимо, речь может идти о моделирующих имитациях, так или иначе связанных с миром ребенка — с уменьшенным миром.)
 
§ 6. «Флюгерная» лексика
 
У различных враждующих между собой партий одни и те
же слова получают различные, иногда диаметрально
противоположные значения и вызывают различное настроение.
А. И. Бодуэн де Куртенэ
 
Вещи мешают друг другу, а идеи вовсе не мешают друг другу.
Лейбниц
 
Существует определенный набор понятий, обычно выражающих политические или нравственные ценности, которые имеют вполне устойчивые значения, но при этом употребляются по своему прямому назначению (в виде ценностей) людьми антагонистических ориентации, например политическими оппонентами. Удивительное свойство «флюгерной» лексики заключается в том, что она может отражать одинаково ценные и даже ключевые представления конфликтующих ЛИ-парадигм. В сфере общественно-поли­тической коммуникации таковы «флюгеризмы» типа:
прогрессивные интересы людей
конструктивная политика
общественное благо
стремление к компромиссу
Фокус в употреблении «флюгеризмов» заключается в «проституировании» референта. Люди, употребляющие «флюгеризмы», употребляют пустые понятия, не имеющие денотатов — действительных объектов. В структуре значения «флюгеризма» преобладают сигнификат и коннотат, причем оба эти компонента значения задаются лишь самим автором в ходе реализации его авторской модальности. Следовательно, феномен «флюгеризма» заключается в том, что конвенциональным является не сигнификативное, денотативное или коннотативное значение, а номинативное значение. То есть конвенционально закреплена лишь форма знака, относительно которой условлено, что она символизирует некую ценность. Точнее говоря, «флюгеризм» — это «пустой» знак, который изоморфен знаку, символизирующему ценность, и поэтому наполняется содержанием в дискурсе как ценность. Соответственно, и характер этой ценности определяется не в словаре, а в дискурсе: «флюгеризм» указывает «направление идеологичес­кого ветра» в пространстве дискурса.
Формализовать флюгеризм можно лишь весьма условно. Словосочетание конструктивная политика вообще-то может обладать и полноценной структурой значения. Целям формализации могут послужить конситуативные факторы. Если словосочетание конструктивная политика употребляется после серии каких-то действий (принцип «слово после дела»), которые могут проецироваться в сознании как денотат этого словосочетания, то такое словосочетание полнозначно. Если словосочетание конструктивная политика употребляется в декларации или в общем смысле (без временного «предшествования» денотата), то это наверняка «флюгеризм».
С точки зрения лингво-идеологического анализа присутствие «флюгеризмов» в речевой модели свидетельствует о демагогических наклонностях породившей ее ЛИ-парадигмы.
 
§ 7. Линтво-идеологическая природа стереотипизации
Ты дорожный столб, говорит она, столб,
 который стоит на обочине. Ты невозмутимо сообщаешь
и всю свою жизнь будешь сообщать, что до Мелена
двадцать семь километров, а до Монтариси сорок два.
Вот почему ты мне так необходим,
Ж.-П. Сартр
 
...Повторение ...мать значения.
Р. Барт
 
Эта система (т. е. наш язык) имеет громадный
ассортимент готовых шаблонов, готовых фраз
и даже готовых мыслей... Что касается «готовых мыслей»,
то, позволяя себе как лингвисту лингвистический каламбур,
я склонен утверждать, что всякая готовая мысль есть
отсутствие мысли как некоего динамического процесса.
Л. В. Щерба
 
Под стереотипами я понимаю такие устойчивые лингво-идеологические образования, которые экономят усилия коммуникаторов по определению референциальной (предметной или понятийной) соотнесенности высказывания. Феномен стереотипизации избавляет человека от необходимости каждый раз устанавливать связь между знаком и референтом; эта связь задана, более того, задано и поле коннотативных сем, то есть эмоциональных и оценочных значений высказывания. Жесткая и регулярная взаимная закрепленность знака и референта устраняет возможность «произвольности знака», а значит, возможность аналитических и синтетических операций с понятиями и образами действительности в сознании.
Процесс когнитивного моделирования предполагает изначально относительно свободное отношение потенциальных референтов и потенциальных знаков. Именно свобода референциальных отношений обеспечивает гибкость и универсальность моделирования: автор модели может выбрать наиболее подходящие обозначения для любых требуемых смыслов. Однако в самой модели эта свобода должна быть устранена, знаки должны быть «прикреплены» к референтам. Реализация свободы, то есть осуществление выбора, — всегда трудоемкий процесс, поэтому обычному человеку свойственно бояться свободы.
Стереотип, вероятно, возникает как многократное пли подкрепленное какими-то особыми стимулами повторение связи между конкретным знаком и конкретным обозначаемым им понятием или явлением. В итоге эта связь становится устойчивой, что освобождает человека от необходимости восстанавливать ее каждый раз. Очевидно, что стереотипы удобны для операций с регулярно актуальными мыслительными объектами. Если прочие слова достигают жесткой реферепциальной соотнесенности только в конце процесса моделирования — в речевой модели, то стереотипы изначально обладают жесткой референциальной закрепленностью и используются в моделировании как своего рода полуфабрикаты.
Употребляя стереотипы, человек жертвует гибкостью моделирования ради экономии усилий по преодолению референциальной свободы. Стереотип — средство избежать беспокойств, причиняемых свободой.
Обычно стереотипы исследуют как негативные явления, но они таковы­ми не являются. Язык как код вообще предполагает некую стандартизацию, устойчивость процедуры означивания а) во времени и б) для разных носителей. В этом смысле стереотипы являются даже «больше языком», чем сам язык. Они более воплощают идею кода, когда определенный знак всегда автоматически соответствует определенному значению, в каких бы условиях дискурса он ни применялся. Расширительное толкование понятия стереотипа может привести ко мнению, что все в языке — стереотипы. В этом смысле стереотип оказывает человеку неоценимую услугу, находя компромисс между регулярностью и свободой, экономя усилия в простейших повторяющихся ситуациях, не требующих нового языкового поиска.
Естественно, изучение стереотипа очень важно для ЛИ-анализа. Самое простое использование описаний стереотипа в ЛИ-анализе заключается в том, что, определив стереотип как таковой, исследователь может сделать вывод: референциальные связи, закрепленные в стереотипе, являются для носителя данной ЛИ-парадигмы регулярными, иначе они не породили бы стереотип.
Определить стереотип в тексте можно на основании собственного языкового опыта: существуют различные типы ЛИ-парадигм, каждому типу принадлежит набор стереотипов с их модификациями. Обнаружив в исследуемом тексте стереотип, исследователь может сделать вывод о том, что носитель исследуемой ЛИ-парадигмы сэкономил на обозначении конкретного явления. Значит, оно является для автора регулярно одинаково понимаемым, что, во-первых, исключает аналитическую работу мысли с этим явлением (не разделяются знак и референт), во-вторых, невозможно рефлексивное осмысление этого явления, его обозначение достигло уровня автоматизма. Срабатывает «закон осознания» Клапареда: «Чем больше какое-нибудь отношение употребляется автоматически, тем труднее его осознать» (Формулировка Выготского. Выготский Л.С. Мышление и речь // Соб. соч. — М., 1982–1984. — Т. 2. — С. 209.).
Неразделенность знака и референта, влекущая невозможность и ненужность осознания обозначаемого стереотипом явления предоставляет, кроме бытовых удобств, широкие возможности для лингво-идеологических махинаций, имеющих место прежде всего б сфере политической жизни. При избыточном употреблении стереотипов атрофируются моделирующие функции человека. Тот, кто запускает в общественный обиход стереотипы, запускает также когнитивные (ориентационные), а значит, и поведенческие реакции па стереотипы.
В конце концов, речь может идти о том, строит ли человек модели самолично из собственных элементарных смыслов или конфигурирует их из стереотипов, которые устраняют гибкость и непосредственность модели, опосредуют отношение модели к миру. Поскольку политический стереотип обычно социально установлен, то есть он всегда «чужой», то в тех случаях, когда стереотип является ключевым фрагментом модели и опосредует се отношение к миру, можно говорить о запрограммированности ЛИ-парадигмы.
Нормальная сфера применения стереотипов — регулярный бытовой обиход. Если в речевой модели употребляется избыточное количество, например, политических или каких-либо других характерных стереотипов, то породившую такую модель ЛИ-парадигму можно признать замкнутой, нерефлексивной, неспособной к эвристическим прорывам — можно признать автоматической ЛИ-парадигмой. В творческой ЛИ-парадигме удельный вес «собственного строительного материала» в моделировании должен быть более значителен.
Чем стабильнее лингво-идеологемы (в данном случае стереотипы), тем меньше вариантов их комбинации в модели, тем меньше возможных вариантов модели. Стереотип не только экономит моделирующие усилия, но и уменьшает возможности комбинаторики в моделях. ЛИ-парддигма,некри­тически оперирующая стереотипами, лишается гибкости, способна выда­вать в моделях небольшое число устойчивых лингво-идеологических комбинаций, ведь стереотипы предопределяют еще и характер синтагматических отношений друг с другом и со своим окружением.
Исследуя ЛИ-парадигму с точки зрения стереотипизации, нужно обращать внимание на следующие моменты:
а) что стереотипизируется;
б) какого типа стереотипы употребляются («бытовые», «метафизические», «оценочно-политические»);
в) какие конкретно стереотипы употребляются;
г) какое количество стереотипов употребляется.
Являясь устойчивым лингво-идеологическим образованием, стереотип свидетельствует об устойчивости и автоматизме в моделях не только знака (обозначения), по и ценности.
 
§ 8. Клиширование с помощью приименного родительного
 
Язык наш часто помогает нам не думать;
мало того, он зачастую тиранически мешает нам думать,
ибо незаметно подсовывает нам понятия, не соответствующие
больше действительности, и общие, трафаретные суждения...
Л.В. Щерба
 
Если стереотип — это устойчивая референциальная связь, то под клише обычно имеют подразумевают устойчивую языковую форму, точнее, речевую конструкцию.
В качестве гипотезы можно предположить, что стереотип экономит языковые усилия на уровне когнитивной модели, а клише экономит языковые усилия на уровне речевой модели. Иначе говоря, стереотип функционирует на уровне отношения плана содержания и плана выражения, клише функционирует на уровне плана выражения. Следовательно, клише может служить средством выражения и средством выразительности.
Одним из распространенных инвариантов клише является словосочетание, состоящее из существительного в именительном и приименного родительного, обозначающее обычно группы людей (Впервые интересные особенности этой конструкции подметил Л.В.Щерба. Щерба Л.В. Опыты лингвистического толкования стихотворений // Избранные работы по русскому языку. — М., 1957. — С. 40.). Таковы клише типа:
человек труда
люди труда
общественность планеты
Необходимо оговориться: не всякие конструкции с приименным родительным образуют клише. Так, например, очевидно, что словосочетание борт корабля наполнено буквальным значением, а словосочетание акулы пера — клише, семантика которого отличается от семантики обычного словоупотребления.
Специфика клише «имя с приименным родительным» заключается в том, что с точки зрения семантической структуры уничтожается условная дистанция между знаком и референтом. Действительного референта у этого образования нет, такому клише ничто не соответствует в действительности. Иначе можно сказать, что референтом такого клише является сам факт его существования в тексте. То есть действительность, в которой сущест­вует референт этого клише — текстовая действительность.
Референциальная соотнесенность предполагает некоторую соотнесенность знака и референта во времени — референт (Точнее, то, что потом — при обозначении — становится референтом.), условно говоря, предшествует знаку. Принцип апеллятивной лексики, составляющей основу лексического состава языка, заключается в том, что апеллятив отсылает к понятию или представляет понятие или вещь (в некоторых семиотических школах — представляет отсутствие вещи). Такова логика знаковой репрезентации: знак репрезентирует то, что уже есть, иначе не появился бы сам знак. Существование означающего возможно только при наличии существования означаемого, другими словами, сначала подразумевается некий объект (реальный или вымышленный) действительности, потом подразумевается возмож­ность его символической репрезентации.
В случае с клише все получается наоборот: клише предшествует существованию означаемого им смысла. Все содержание клише кроется в плане выражения и выразительности. Клише не репрезентирует значение, а порождает его. Не действительность предшествует тексту, а текст предшествует действительности.
Семантическая пустота клише свидетельствует о так называемом эффекте реификации, когда абстрактные конструкции мыслятся как конкретные вещи. Слова человек и труд имеют вполне определенные понятия и развернутую семантическую структуру. Но человек труда — пустое образование (в случае клише; если же этим словосочетанием называют конкретного человека, то приобретаемый таким образом референт реанимирует апеллятивную фун­кцию нормальной семантической структуры).
Способность приименного родительного в некоторых случаях выхола­щивать семантическую структуру словосочетания еще предстоит изучить. Почему эффект реификации имеет место в случае клиширования конструкций с приименным родительным и не имеет места в обычных конструкциях с приименным родительным? Так, например, именно по признаку наличия отсутствия семантической структуры отличаются друг от друга словосочетания борт корабля и акулы пера.
Наличие подобных (и других) клише в тексте свидетельствует об упрощенных процессах моделирования, при которых выразительность достигается экономичными и семантически пустыми конструкциями. Если стереотип экономит моделирующие усилия вообще, то клише экономит усилия по созданию экспрессивно заряженных моделей. Можно также сказать, что клише употребляется в силу недостатка в арсенале ЛИ-парадигмы других, значащих и более изысканных выразительных средств. Употребление клише противостоит творческому подходу в реализации плана выразительности.
В некоторых случаях наличие клише с приименным родительным в текстах может чрезвычайно красноречиво характеризовать ЛИ-парадигму. Например, в первомайском отчете «Правды» в 1991 году на 560 строк текста клише люди труда встречается 5 раз. Материал назывался «Люди труда за Союз».
 
§ 9. Имена нарицательные, уподобленные собственным
 
Система собственных имен образует особый мифологический слой языка.
Ю.М. Лотман, Б.А. Успенский
 
...Миф превращает историю в природу.
Р. Барт
 
Принципиальным отличием клише от обычного знака является свернутость его семантической структуры, происходящая оттого, что клише не обладает свойством репрезентации действительности, но само порождает свой референт.
Эффект «снятой» семантической структуры и свойство порождать свой референт проявляется также при употреблении некоторых имен объектов и людей, когда имена нарицательные уподобляются именам собственным, которые, как известно, обладают специфической семантикой (Имя собственное не обладает развернутой семантичекой структурой. Об этом свидетельствует следующий опыт. Даже если совершить аналитическое насилие над именем Иван и представить себе «денотат» — конкретного человека по имени Иван и сигнификат — комплекс представлений о конкретном человеке по имени Иван, то можно легко заметить, что понимаемые таким образом денотат и сигнификат имеют отношение скорее к человеку по имени Иван, чем к имени Иван. «Автореференциальные» свойства имени собственного проявляются также и в том, что оно не требует перевода на другие языки.).
Класс имен, порождающих свой референт и не имеющих развернутой семантической структуры, восходит, вероятно, к традиции мифологического сознания, согласно которой называние, например, бога означает его одновременное присутствие (С этим связаны, например, табу на упоминание вслух или всуе имени бога, покойников, злых духов и пр. или табу на название имени болезни и т. п.). Исходя из этого можно сделать предположение, что употребление такого рода мифологизированных имен связано с глубинными пластами человеческого сознания и может стать объектом лингво-идеологического анализа.
Основной признак мифологического употребления имени нарицательного подобно имени собственному заключается в том, что называние является одновременно вызыванием «референта» — носителя знака.
В культуре есть зафиксированный образец чистого нереференциального функционирования знака: «...и слово было Бог». Этот с трудом понимаемый в рамках аналитического сознания тезис гласит: «слово» не было знаком «Бога», а «Бог» не был референтом «слова», не было референциалыюй дистанции между ними. «Слово» само, сразу и непосредственно, было «Богом»; где было «слово», там одновременно присутствовал и «Бог» — в прямом смысле. Знак не замещал «вещь», а был ее телом или душой — воплощением. Наверное, такое функционирование знака, без отсылки к референту (без семантической дистанции «знак-референт»), было (и остается) естественным для доаналитических типов сознания. Естественно также предположить, что появление референциальной функции знака, то есть собственно знака в современном семиотическом понимании, сопровождавшееся «удвоением мира» (А. Р. Лурия), произошло позже — с развитием аналитического сознания.
Традиции мифологического сознания не исчезли бесследно с развитием аналитического сознания. В современном языке эффект называния-вызывания имеет место тогда, когда при назывании имени вызывается весь комплекс атрибутов называемого объекта, да так, что принципиально невозможно разложить этот комплекс атрибутов по образцу семантической структуры.
Таковы, например, в некоторых контекстах имена «демократ», «коммунист» и т. д. Имя «демократ» становится называющим-вызывающим, когда употребляется в идентификационной функции и вызывает набор представлений о называемом человеке. Причем в этот набор входят представления не только о политических ориентация, но и о вероятных сценариях поведения этого человека, о его склонностях к консолидации, и даже о его психологическом облике. Феномен мифологического имени в том, что эти атрибуты представляются одновременно с актом называния-вызывания в неразрывном комплексе-образе, подобно тому, как в мифологическом сознании называние имени бога автоматически влечет вызывание бога.
Имя «демократ», будучи мифологическим, не имеет развернутой семантической структуры и, соответственно, не исполняется апеллятивная функция знака. Поэтому мифологическое имя «демократ» противопоставляется понятию «демократ» («человек определенных политических убеждений»).
Наверное, было бы более логично говорить даже не о комплексе представлений, а о комплексе ощущений или наитий, моментально вызываемых мифологическим именем. Можно сделать небольшое отступление в эпистемологию и предположить, что в мифологическом сознании знания о мире оформлялись не в представлениях, а в ощущениях, в наитиях и т. п. Представление как знаниевая форма подразумевает высокий уровень аналитичности.
Наиболее доступным анализу формальным показателем мифологизации нарицательного имени является его употребление как имени собственного.
Особый разряд мифологических имен составляют имена-биографии и имена-инструкции.
Имя-биография строится за счет включения в «вызывающее» имя описания этапов или фактов жизненного пути, вроде того, как в имени индейца упоминаются его боевые качества и охотничьи подвиги. Естественно, имя-биография растет, увеличивается с возрастом. Человек, проживший больше или имеющий больше заслуг, имеет более длинное имя, которое является эквивалентом его уважаемого положения в обществе.
В языке массовой коммуникации имя-биография выполняет обычно роль ритуальной идентификации или самоидентификации. Например, в массо­вых газетах письма читателей подписываются: Сидоров И. П., член КПСС с 1981 года; Андрей Георгиевич Иванов, инженер, участник защиты Белого Дома («Участник защиты Белого Дома» — это, по сути, второе фамильное имя. Этим же фамильным именем могут подписываться и другие члены «семьи защитников Белого Дома».) и т. д. Интересно, что в массовой коммуникации наиболее значимым в имени-биографии является не собственно имя собственное, а та часть имени, которая описывает биографические заслуги.
Имя-инструкция выглядело у архаических племен как перечень функций, которые должен был выполнять носитель данного имени в племени. Имя-инструкция переходило от наставника к ученику, служило для передачи, накопления и охранения знаний, его носителем мог стать член племени, прошедший соответствующие инициации. (То есть имя-инструкция никак не было связано с рождением человека (Блестящие размышления о роли имени-инструкции в эволюции мышления можно найти в книге: Петров М.К. Самосознание и научное творчество. — Ростов н/Д, 1992).).
Как современный эквивалент имени-инструкции можно рассматривать наименование должностей в тех случаях, когда эти наименования носят не номинативную, а статусную, ритуальную функцию. Таковым бывает имя, когда оно длиннее, чем это необходимо для успешной коммуникации в конкретной ситуации. Ритуальный эффект усиливается, когда при написании имени-инструкции употребляются заглавные буквы (в тех словах, которые в обычных текстах пишутся с прописной буквы): Первый Заместитель Главы Администрации Ростовской области, Председатель Правительства Ростовской области Виктор Николаевич Анпилогов.
О степени мифологизированности текста и породившей его ЛИ-парадигмы можно судить не только по наличию «вызывающих» имен, но и по длине имени. Характерным примером длинного «вызывающего» имени является имя генсека Брежнева, сочетающее в себе признаки имени-биографии и имени-инструкции: Генеральный Секретарь, Главнокомандующий, Маршал СССР, пятижды Герой, неутомимый борец и прочая. Вообще, длинное имя суверена было сакральной традицией: имя государей было тем длиннее, чем больше земель им принадлежало. Длинное имя подтверждало сакральный статус.
Совершенно очевидно, что длинное имя имеет значение только с точки зрения ритуала, тогда как с точки зрения успешной коммуникации вполне достаточны имена типа президент Ельцин.
С точки зрения ЛИ-анализа употребление имени нарицательного в функции называния-вызывания, наличие в тексте имен-биографий, имен-инструкций, длинных «вызывающих» имен свидетельствуют о степени и характере мифологизированности ЛИ-парадигмы, породившей этот текст.
 
§ 10. Лексико-семантические признаки мифологизированной ЛИ-парадигмы
 
Мир, наверное, не такой, каким мы его познаем:
 будут другие орудия познания, будет и другой мир...
Л. Н. Толстой
 
Можно полагать, что онтогенетически обусловленный
мифологический пласт закрепляется в сознании (и языке),
делая его гетерогенным и создавая в конечном счете напряжение
между полюсами мифологического и немифологического сознания.
Ю.М. Лотман, Б.А. Успенский
 
Культурологическая традиция разделяет мифологическое и логическое сознание. Исторически мифологическое сознание предшествовало логическому, и поэтому распространено мнение, будто бы мифологическое сознание является более примитивным. Следует, однако, иметь в виду, что такая точка зрения принадлежит носителям логического сознания.
Принято считать, что в европейской культуре логическое сознание вытеснило мифологическое. Но в последние десятилетия усиленное внимание лингвистов, психологов, социологов к мифологической проблематике привело многих исследователей к мысли, что миф является важной составляющей современного мышления и сознания и особенно массового сознания. В связи с этим возник огромный интерес к определению специфики современного мифа и мифологического сознания.
Современный миф, конечно, наследует архаичному мифу. Поэтому несмотря на то, что специфика современного мифа неясна, достаточно четко можно определить понятийную оппозицию «мифологическое мышление — логическое мышление». Для логического мышления характерна прежде всего употребимость в моделировании мира законов традиционной логики, которая позволяет представлять мир аналитически разложимым по признакам причины-следствия, субъекта-объекта, субъекта-предиката и т. п. Логическое мышление предрасположено к рефлексии, к рациональному познанию. Миф предполагает синкретическое восприятие мира, мифологическое мышление нерефлексивно, неаналитично.
Аналитизм логического восприятия мира и синкретизм мифологического восприятия представляют собой наиболее явную оппозицию, помогающую понять как природу мифологического, так и природу логического сознания. Другой очевидный тезис состоит в том, что сознание современного человека в той или иной степени в тех или иных ситуациях руководствуются и мифологическими, и логическими принципами. Обе группы принципов выполняют в том числе и функции социального регулятора. Принципы мифологического и логического восприятия мира, естественно, находят себе применение и в лингво-идеологической парадигме, поэтому вполне возможно типологическое разделение ЛИ-парадигм на преимущественно мифологические и преимущественно логические, или аналитические.
К лексико-семантическим признакам мифологической ЛИ-парадигмы можно отнести ритуальность (в языке на лексико-семантическом уровне ритуальность может выражаться некоторыми случаями стереотипизации, а также клишированием и. «вызывающими именами» (Возможно также выражение ритуальности другими, нелексическими языковыми средствами.)) и аггрегацию («срастание», «слипание») семантической структуры знака (которая имеет место при употреблении клише и «вызывающих» имен).
Понятие «ритуал» обильно трактовками. С точки зрения языкового употребления релевантны такие свойства ритуала, как структурная жесткость, устойчивость значения, регулярность связей и т. п. Главное: ритуал является социальным регулятором, ограничивающим разрушающее (равно как и созидающее) воздействие свободы выбора. Функции стереотипов, упрощающих процедуру моделирования и уменьшающих в этом смысле свободу при моделировании, изоморфны функциям ритуала. Стереотип, как и риту­ал, ограничивает возможности эвристики и комбинаторики при моделировании. Если стереотип служит не только для экономии моделирующих усилий, но и в качестве социального регулятора, то такой стереотип выполняет функции ритуала и свидетельствует о мифологизации породившей его ЛИ-парадигмы. Таковы почти сплошь все политические стереотипы или стереотипы, упрощающие работу сознания по ориентации в социальной действительности.
Такими свойствами ритуала, как структурная устойчивость, устойчивость значения, регулярность связей, могут обладать также клише и «вызывающие» имена. Избыток ритуальности в ЛИ-парадигме свидетельствует не только о ее мифологизации, но и о ее автоматическом, нетворческом характере.
Представление об аггрегации семантической структуры знака, сопутству­ющей мифологизации ЛИП, происходит из представлений об отсутствии референциальной дистанции у мифологических имен, а также из наблюдений за семантическими свойствами особого лексического пласта. Пласт этот выделили Ю.М. Лотман и Б.А. Успенский (Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Миф — имя — культура // Труды по знаковым системам. — Тарту, 1973. — Вып. 308. — С. 282–305.). Лотман и Успенский отмечают, что в речи существует особый лексический слой, незнаковый для его носителя. В этот слой входят звукоподражания, экспрессивная и бранная лексика, «детские» слова (киса, бяка), формы приветствия и боевого кли­ча, команды типа марш, огонь, звательные слова, команды управления животными. Вероятно, сюда же можно отнести и перформативные выражения.
Свойства, роднящие этот пласт лексики с мифологическим сознанием, заключаются в особой референциальной отнесенности слов. Знаки этого лексического пласта, как и имена, означают то, чем они сами и являются. Они не обладают семантической структурой, суть которой в замещении и репрезентации предмета знаком (Исследователь, твердо стоящий на позиции логизма, может описать самантическую структуру слова киса, выделить сигнификат, денотат и проч. Однако это будет сигнификат и денотат слова кошка, а не того слова киса, которым пользуются ребенок или взрослый в общении с ребенком.).
А.Р. Лурия отмечал, что слова удваивают мир. Описываемый эффект аггрегации, видимо, происходит из предъязыковой стадии эволюции сознания, когда праслова не удваивали мир, а были частью «первого», реального мира. Моя маленькая дочь, еще не умеющая говорить, просила жестами и звуками какой-либо предмет, например часы, но удовлетворялась и тогда, когда я не давал ей этот предмет, а всего лишь говорил: «Часы». Обладание именем оказывалось эквивалентным обладанию вещью.
Лотман и Успенский указывают, что «знак в мифологическом сознании аналогичен собственному имени» (Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Миф — имя — культура // Труды по знаковым системам. — Тарту, 1973. — Вып. 308. — С. 284.). Очевидно, филогенетическая и онтогенетическая память человека воспроизводит дознаковые свойства имени в особых свойствах мифологического знака, существующего не «по следам» своего референта, а одновременно с референтом или даже прежде него.
Не всякий знак реализует репрезентирующую, символическую функцию. И если в логическом сознании знак — это «что-то вместо чего-то», то в мифологическом сознании этот принцип замещения знаком объекта не действует, знак связан с объектом напрямую, и вряд ли возможно в пределах логического мышления объяснить эту связь (Выше сделана попытка объяснить эту связь как «вызывание» Вообще же сама постановка проблемы о связи знака с объектом с головой выдает структуралистский уклон того, кто ее осуществляет. Самое большое, что можно сделать, объясняя миф с позиции структурализма, — это постулировать, что в случае с мифилогическим знаком некий структуралистский принцип, а именно принцип семантической структуры — неприменим.).
Развивая идею оппозиции мифологического и логического сознания, можно предположить, что если в логическом сознании знак — это удваивающее мир отсутствие объекта («Второй» мир — это мир, где объект присутствует в виде знака.), то в мифологическом сознании знак — это присутствие объекта. В любом случае знак в мифе не выполняет символической функции. С точки зрения наличия/отсутствия семантической структуры миф и символ — понятия антиномические.
Такие непознанные (точнее: забытые) свойства знака присущи в полной мере клише и «вызывающему» имени. Однако утверждать, что всякое клише представляет собой мифологический знак, было бы опрометчиво. При анализе такой тонкой, неуловимой материи, как речевые значения, позитивистская категоричность неуместна. Можно лишь с определенной степенью уверенности утверждать, что клише или имя, воплощающие в той или иной мере свойства ритуала и аггрегации семантической структуры, могут трактоваться как признаки мифологичности породившей их ЛИ-парадигмы.
Заключение о мифологизации ЛИ-парадигмы также не может иметь статус диагноза. С точки зрения логического сознания мифологическое сознание является примитивным, но дело всего лишь в точке зрения. Открытым, например, остается вопрос о том, является ли мифологическая ЛИП обязательно автоматической или может быть и творческой. Возможно, такие свойства ЛИ-парадигмы, как мифологичность и «творческость» могут находиться в синтагматических отношениях, что делает вероятным существование творческой мифологичсской ЛИ-парадигмы. Вывод о творческом или автоматическом характере мифологической ЛИ-парадигмы, наверное, можно делать на основании заключений о том, какие свойства мифа — семантическая неразложимость или ритуал — преобладают.
 
 
 
 
РАЗДЕЛ II
 
ЛИНГВО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ НА СЕМАНТИКО-СИНТАКСИЧЕСКОМ УРОВНЕ
 
§ 1. Эффект «второго коннотата»
 
Мышление всегда движется в колее, проложенной языком.
Г.Г. Гадамер
 
Общей закономерностью для лиигво-идеологем семантико-синтаксидаского уровня является наличие напряжения между планом грамматического выражения и планом коммуникативного содержания предложения. Имен­но потому, что структура мышления и структура речи обнаруживают синтактическое сходство, каждое индивидуальное соответствие между планом содержания и планом выражения, трактуемое как отклонение, красноречиво характеризует индивидуальную ЛИ-парадигму.
Как убедительно показал Ноэм Хомский, выбор грамматических и семантико-синтаксических вариантов для выражения смысла задуманной фразы достаточно велик. Как только возникает проблема выбора, сразу встает вопрос о критериях, ценностях, материале моделирования. Поэтому ЛИ-анализ на семантико-синтаксическом уровне — это анализ выбранного семантико-синтаксического, грамматического варианта фразы и соотнесение этого варианта с «нейтральным» замыслом фразы (Определение «нейтрального» замысла фразы зависит исключительно от языкового и социального опыта исследователя, от его умения понимать контекстуальные и конситуальные сигналы, связанные с исследуемым фрагментом речи.).
Эффект «второй коннотат» связан с представлением о семантической структуре предложения, построенной по принципу универсального семантического ромба. В соответствии с этим принципом каждый фрагмент речи имеет денотативный, сингификативный и коннотативный аспекты значения.
Выделить референциальную отнесенность целого предложения порой бывает трудно, потому что в рамках синтаксически цельного высказывания — предложения — могут равнозначно фигурировать, к примеру, несколько денотатов (Некоторые ученые считают денотатом предложение подлежащее, а сигнификатом — сказуемое. Но это скорее логический, чем семиотический подход. Его применимость в исследовании реальной речи вызывает сомнение.). Это происходит в том случае, когда единичный предмет всего высказывания выделить затруднительно. Если референтом лексической единицы может выступать объект или факт действительного мира, то референтом синтаксической единицы может выступать целый фрагмент действительного мира, сам по себе имеющий сложную и порой разнородную структуру.
Тем не менее достаточно просто вычленить эмоционально-экспрессивный компонент значения предложения. Оценки в предложении могут быть даже выражены языковыми средствами непосредственно. Коннотат предложения может быть также выражен порядком слов, знаками препинания на письме или интонацией в устной речи, контекстом и т. д.
«Второй коннотат» представляет собой один из случаев контекстуального коннотата, когда контекст скрывает (и выражает) основной замысел фразы. Так происходит, когда формально выражается оценка одного объекта, но на самом деле оценивается другой объект. Происходит смещение коннотативного адреса. Причем содержание формально выраженной коннотации является всего лишь формой для передачи содержания истинной коннотации фразы. Эффект «второй коннотат» в структурном отношении похож на бартовское описание мифа, когда содержание языкового плана является формой для передачи содержания мифологического плана (Барт Р. Миф сегодня // Избранные работы. Семиотика. Поэтика. — М., 1989. — С. 72–245.).
В моей журналистской практике был случай, когда я, описывая скандальный конфликт мэра города с редактором городской газеты, употребил фразу:
Мэр увязал, в конфликте, даже уже зная характер оппонента.
Больше в тексте никаких прямых указаний на характер оппонента не приводилось: из этических соображений я не мог впрямую оценивать поступки редактора той газеты. Однако из этой фразы следует, что мэру не стоило увязать в скандальном конфликте, так как знание характера оппонента подсказывало, что оппоненту скандальный конфликт выгоден. Через сигнал увязал, даже зная характер оппонента, по сути, дается контекстуальная оценка характера редактора. Таким образом, смещается коннотативный адрес высказывания: буквально оценивается действие мэра, но контекстуально оценивается характер редактора. Скрытая вторая оценка, пожалуй, более важна, чем явная первая. А с точки зрения семантической структуры высказывания, содержание «второго коннотата» как бы паразитирует на содержании «первого».
При этом «второй коннотат» может порождать вполне интерпретируемую, но формально не выраженную, лишенную собственного номината, скрытую структуру значения. В приведенном предложении «второй коннотат» предполагает и наличие «второго» денотата — фигуры редактора, и наличие «второго сигнификата» — комплекса представлений о редакторе и его действиях. «Второй коннотат» является как бы мостиком ко второму, скрытому плану высказывания (рис. 9).
Таким образом, номинат предложения представляет формально и структуру буквально выраженного значения, и структуру скрытого значения.
Содержание «второго коннотата» может порой с коммуникативной точки зрения быть единственным и главным (но формально не выраженным) значением предложения. В некоторых случаях можно утверждать, что формально выраженное содержание предложения с точки зрения коммуника­ции не имеет никакого смысла, а само предложение существует лишь как материал для передачи формально не выраженного значения — значения «второго коннотата».
Такие лингво-идеологические фигуры используются в тех случаях, когда автор сознательно или подсознательно стремится избегать прямых оценок. В СМИ, например, эффект «второго коннотата» часто имеет место в судебной хронике, когда прямые оценки могут быть расценены как давление на суд. «Второй коннотат» часто употребляется в политическом и дипломатическом общении. В каждом конкретном случае анализа лингво-идеологемы, имеющей признаки «второго коннотата», необходимо ответить на вопросы: 1) каково содержание «второго коннотата» (которое может быть реальным и единственным содержанием предложения); 2) каковы причины, по которым автор воспользовался формально не выраженной коннотацией.
 
§ 2. Лингво-идеологический анализ форм персонификации и деперсонификации субъекта действия
 
Истина проблема лингвистическая.
Д. Болинджер
 
Лингвистика все же может описать,
что происходит в языке, когда истина превращается в ложь.
Ложь всегда относится к лингвистике.
X. Вайнрих
 
Универсальная синтаксическая структура предложения (SàО) предполагает наличие представления о субъекте. Возможность выбора разных способов семантико-синтаксической репрезентации субъекта предицируемого в предложении действия определяет и возможность индивидуального подхода к формализации субъекта действия. Проще говоря, определив степень соответствия между реальным и формальным субъектом действия, исследователь может сделать заключение о принципах ЛИ-парадигмы, породившей эту степень соответствия.
Одним из примеров значимого отклонения при формальной репрезентации субъекта является ложная персонификация субъекта. Один из типов ложной персонификации, например, имеет место во фразе:
Основная роль в разработке проекта программы принадлежит трудовым коллективам («Правда», май, 1991.).
Наличие заполненной синтаксической позиции субъекта действия как бы снимает вопрос об авторстве программы (имелась в виду программа КПСС). Тем не менее наличие заполненной синтаксической позиции субъекта вовсе не означает, что указан реальный субъект. В то же время простое здравое размышление и социальный опыт подсказывают, что трудовые коллективы никак не могли быть автором программы партии. (Получилось своего рода «кто-то вместо кого-то».) Этот фрагмент является типичным образцом пропагандистского оболванивания: автор текста не только прячет реальных субъектов изготовления программы за подставным синтаксическим субъектом, но еще и само значение подставного синтаксического субъекта идеологически выдержано — трудовые коллективы. Простое сопоставление реального и синтаксического субъекта действия в рамках лингво-идеологического анализа помогает вскрыть этот пропагандистский трюк.
Употребление конструкций пассива или актива расширяет возможности индивидуального искажения при репрезентации субъекта действия. Так, например, в советской прессе тяготение к социоцентризму выражалось в том числе с помощью опущения агенса в конструкциях пассива. Ментальные нормы не допускали индивидуалистского, субъектного действия, поэтому часто употреблялись характерные конструкции:
обращено внимание
четко выражена главная идея
 подтверждена линия СССР
решено принять конкретные меры (При исследовании подобных объектов необходимо обращать внимание на контекст и учитывать, что эти конструкции могут быть порождены не субъективными нормами ЛИП, а объективными требованиями организации текста.)
Одна из реализаций этого грамматического варианта стала символом бюрократического мышления: есть мнение.
Опущение субъекта в форме пассива приводит к полной деперсонификации субъекта. А это, в свою очередь, порождает представление, будто бы действие имеет не только не субъективный, но и как бы не субъектный характер. Не привязанное к субъекту действие получает статус действия без деятеля, «объективного заданного» действия, что весьма важно с точки зрения пропагандистского воздействия, но абсурдно с точки зрения здравого смысла (Об опущении агенса в пассиве как о приеме пропагандистского воздействия хорошо писал Д. Болинджер в: Болинджер Д. истина — проблема лингвистиченская // Язык и моделирование социального взаимодействия. — М., 1987. — С. 32. Стоит, однако, различать содержание этой лингво-идеологемы в западной и советской ЛИ-парадигмах ввиду различий в грамматическом строе языка.).
Один из вариантов манипулирования грамматическим субъектом действия выглядит как укрытие или деперсонификация субъекта оценки. Например, «Правда» в начале 91-го года писала:
По оценкам специалистов, повышение цен в Таллинне приведет к снижению уровня жизни на 15–20%.
Конечно, идеологическая ангажированность ссылки на неведомых специалистов очевидна. Данную фразу можно трактовать дважды. Если предположить, что автор имеет в виду реальные оценки реальных специалистов,"то тогда он не заявляет статус этих специалистов, чтобы не подчеркивать их политическую ангажированность. Но более вероятен другой вариант: специалисты привлечены для придания заявлению солидности, здесь реализуется известный пропагандистский прием «ссылка на авторитеты». Поэтому наличие формально представленных, но содержательно деперсонифицированных специалистов в данном случае свидетельствует об отсутствии таковых. В самом деле, разве трудно было бы автору указать, какие именно специалисты дали такую оценку? Введение в текст оценки специалистов репрезентирует в данном случае желание автора придать статус бесспорного предположению о том, что уровень жизни в Таллине непременно снизится после выхода республики из СССР.
С точки зрения ЛИ-анализа маскировка или деперсонификация субъекта действия грамматическими средствами свидетельствует в наиболее общем случае о таком типе ЛИ-парадигмы, который отрицает индивидуалистский подход в моделировании мира и исповедует социоцентристский либо тоталитарный подход. Более конкретные выводы возможно делать лишь в конкретных случаях.
 
§ 3. Лингво-идеологический анализ форм персонификации и деперсонификации автора текста
 
Русский писатель Глеб Иванович Успенский (1840–1902)
в последние годы жизни страдал душевной болезнью,
сопровождавшейся расстройством речи. Свое собственное имя
 и отчество «Глеб Иванович» он расчленял на два независимых имени,
обозначавших для него два отдельных существа:
Глеб был наделен всеми добродетелями,
 а Иванович стал воплощением всех пороков Успенского.
Р. Якобсон
 
Имея в виду главным образом живую русскую речь,
я принципиально не чувствовал себя обязанным
подбирать литературные примеры.
Л. В. Щерба
 
Заговори, чтоб я тебя увидел.
Сократ
 
Пожалуй, с наибольшей откровенностью ЛИ-парадигма «говорит» сама о себе в тех случаях, когда автор вольно или невольно репрезентирует в тексте фигуру автора, то есть себя самого. Анализ отношения автора к персонификации самого себя дает богатую пищу для умозаключений. Язык, взятый в функции моделирования, предоставляет автору большое количество грамматических вариантов для репрезентации самых разнообразных оттенков видения автором своего места в создаваемой им модели мира.
Наиболее красноречивы случаи, когда грамматические формы саморепрезентации автора неадекватны реальному авторству. Например, партийно-советские руководители, возглавляющие коллективные органы руководства, высказывались о себе в форме множественного числа. Так, Горбачев на первых этапах своего правления говорил о себе: Мы со всей откровенностью говорим... В ЛИ-парадигме таких руководителей действие функционера могло быть обнародовано только как действие коллективного органа, отсюда и происходила подмена Я формами множественности.
Несколько другой уклад сознания чиновника характеризует употребление форм третьего лица и значении Я. Такие чиновники персонифицируют себя посредством называния своей должности, своего места в иерархии. В качестве примера можно вспомнить «киношного» Сталина, начинающего речь словами: Товарищ Сталин считает, что... (Товарищ Сталин здесь следует рассматривать не как имя собственное, а как государственный пост.) Это лингво-идеологема из лингво-идеологической парадигмы, выращенной в условиях абсолютного государства, где действуют не люди, а функции. В такой ЛИ-парадигме человек подавлен функцией. И этот приоритет функции находит грамматическое выражение, которое к тому же создает оттенок отстраненной объективности и мнимой рефлексии.
Склонность употреблять при саморепрезентации формы множественного числа вместо единственного или формы третьего лица вместо первого свидетельствует не только о социоцентристской или тоталитарной ориентации ЛИ-парадигмы, но и о боязни саморепрезентации автора в формах Я.В своей журналистской практике я столкнулся однажды со случаем, когда высокопоставленный чиновник с большим партийным (коммунистическим) прошлым, вычитывая свои ответы на журналистские вопросы, вычеркивал избыточные, на его взгляд, местоимения Я. Отказ от Я диктовался не стилистическими требованиями, а соображениями партийной морали, которая, как известно, не приветствовала «ячество». В результате получались эллиптические фразы вроде поступил в институт..., не собирался баллотироваться в депутаты (Тот самый случай, когда элепсис, отсутствие необходимой грамматической формы, может считаться лингво-идеологемой. Судить о человеке можно не только по тому, что он сказал, но и по тому чего он не сказал.).
Отказ от грамматических форм Я на более глубинном уровне характеризует положение ЛИ-парадигмы между мировоззренческими полюсами «социоцентризм — индивидуализм» или между идеологическими полюсами «социализм — либерализм». Другими словами, указанные формы репрезентации авторского Я отвечают на вопрос, является ли доминирующим в ЛИ-парадигме автора представление о приоритете личности, или представление о приоритете коллектива (мы вместо Я), или представление о приоритете машины (должность + 3-е лицо вместо Я). Метафизическая или даже экзистенциальная ценность отдельной личности или коллектива/аппарата находят свое выражение на лингвистическом уровне.
Анализ форм саморепрезентации применим не только при исследовании речи чиновников. Например, в советской научной традиции принято, что автор пишет о себе мы или автор (т. е. те же формы множественного чис­ла или третьего лица). Некоторые исследователи полагают, что эта традиция свидетельствует об объективистских устремлениях советских ученых. Например, Вяч. Вс. Иванов считает, что стирание форм Я свидетельствует о стремлении русской науки избавиться от субъективизма и психологизма. Другая причина, по мнению Иванова, заключается в том, что в науке важнее сама мысль, чем упоминание ее автора. И наконец, употребление множественного числа в значении Я Вяч. Вс. Иванов оправдывает тем, что научный труд — это собирательный опыт автора и автор должен учитывать труды предшественников (Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. Ассиметрия мозга и знаковых систем. — М., 1978.).
Бесспорно, грамматически искаженная персонификация автора в какой-то мере может быть стилевым показателем в работах позитивистов или структуралистов, отрицающих уместность психологизма в науке. Однако грамматическая маскировка автора может носить в данном случае лишь статус манифеста, искусственно задаваемых стилевых ограничений. А может и не носить. В любом случае, манифестируемый отказ от Я должен привести к подчеркнутой деперсонификации, а не к ложной персонификации в формах множественности или третьего лица. Употребляли, кстати, Я в своих работах и такой структуралист, как Р. Барт, и такой позитивист, как Б. Рассел, и т. д.
Можно предположить, что пресловутый «объективизм» в русской пауке, выраженный в новых формах грамматической деперсонификации авторов, оформился вместе с усилением идеологического диктата в советской науке примерно в тридцатые годы. Система дезавуировала личность ученого. И если крупные ученые (тот же Иванов) иногда позволяют себе употреблять Я (в тех случаях, когда описываются примеры из собственной биографии), то употребление форм Я в работах молодых ученых считается даже неприличным и противоречит якобы академическим традициям (В большинстве работ современных студентов имеет место невообразимая путаница в способах саморепрезентации автора, когда автор считает, мы полагаем, я думаю в разных пропорциях употребляются в рамках одной работы.). Никакие это не академические традиции. Многие классики отечественной лингвистики писали от первого лица (в лингвистике это особенно важно, ведь что бы ни исследовал лингвист, он все равно опирается на свой языковой опыт). Например, блестящие статьи Л. В. Щербы по легкости стиля и участию авторского Я, обеспечивающему эту легкость, не уступают творениям современных западных лингвистов, работающих в эссеистической манере. Обезличивание ученого в науке, его стыдливое укрывательство за автор считает, мы полагаем (кто это мы, если статья подписана одним автором?) — это традиции не академические, а идеологические, самой науке чуждые. Выработался даже лингво-идеологический стереотип, который вполне можно трактовать так, что автор боится брать на себя персональную, точнее, персонализованную ответственность за сделанные им умозаключения и поэтому избегает форм Я. Конечно, это подсознательная, перефлектируемая боязнь, но она, увы, имеет реальные корни в истории советской научной и общественной мысли.
Подобный анализ показывает, что лингво-идеологема, в данном случае лингво-идеологема ложной персонификации автора, может служить показателем социального времени и пространства. Грамматическое обезличивание автора было характерно для советской науки начиная с 1930-х годов. Обратное явление можно наблюдать, например, в речи бюрократических функционеров сегодня. Все чаще, говоря о себе, они употребляют грамматические формы Я так, как это делают нормальные люди (Видимо лингво-идеологема «мы вместо Я» или «должность» вместо Я» в речи чиновников может иметь разные показатели частности. Учитывая эти колебания частности, необходимо признать, что употребление данной лингво-идеологемы чиновников не дает оснований для вынесения ему окончательного приговора, а говорит лишь о том, что в его сознание актуализировалась в данный момент социоцентристская или бюрократическая ЛИ-парадигма.).
С другой стороны, фиктивная персонификация автора в формах множественности, вероятно, свидетельствует и о таких особенностях национального менталитета, которые не могут быть описаны на уровне скоротечных социальных процессов. Возможно, лингво-идеологема «мы вместо Я» отражает глубинные характеристики русского менталитета, стоит в том же ряду, что и представления об общинности русского сознания, врожденном коллективизме, русской соборности и т. п. Мои попытки убедить некоторых коллег-журналистов не употреблять мы в статьях, подписанных одним автором, вызывали у них явный психологический дискомфорт и неприятие. Коллеги оправдывали свое «мы» ссылками на традицию или на говорение от имени всей газеты. Что-то такое мешало им совместить реальное и публичное, выступить публично от своего имени. Интересно, что в обыденной коммуникации таких проблем не возникает, никто не величает себя мы, кроме коронованных особ и душевнобольных (Ортега-и-Гассет пишет: «В античном представлении о мире «я» не играет большой роли. Греки вообще не пользовались этим словом в своих философских сочинениях. Платон предпочитал говорить «мы», надеясь, что единение породит силу». Ортега-и Гассет Х. Две великие метафоры // Теория метафоры. — М., 1990.).
Возможно, из того же ряда следующая деталь; в русском языке не актуализирована синтетическая граммема я победю, в то время как форма мы победим употребляется. Кстати, парадигма спряжения некоторых русских глаголов ущербна или требует аналитических форм как раз в позиции граммемы, отвечающей за выражения действия от первого лица в настоящем и/ или будущем времени. Ср., например глаголы «дудеть», «очутиться» и др.
В принципе, лингво-идеологический анализ может и должен объяснять или хотя бы обнаруживать явления архетипического уровня. Размышления о природе употребления мы в значении Я в русском языке могут также дать богатый материал для теории лингвистической относительности Сепира — Уорфа.
Иногда в речевых моделях могут быть оправданы комбинированные способы авторской персонификации. Например, тот же Э. Сепир в рамках одной статьи высказывался и в формах Я, и в формах мы. В некоторых случаях такая комбинация выдает лектора или оратора, привыкшего апеллировать к аудитории. В самом деле, Сепир, по утверждениям современников, был, во-первых, талантливым лектором, вокруг которого всегда собирались студенты, и, во-вторых, в его манере было развивать мысль в ходе дискуссии с собеседником, отсюда, вероятно, привычка смешивать формы мы и Я.
Однако следует различать форму апелляции к адресату (читателю, слушателю), например попробуем разобраться, и формы ложной персонификации типа нами предложены, напомним. В статье, подписанной одним автором, последние примеры являются лингвистическими сигналами соответствующей лингво-идеологемы.
Способы персонификации автора красноречиво характеризуют его ЛИ-парадигму и в других типах социализированной коммуникации. Употребление журналистом форм мы или Я в газетных текстах выдает индивидуалистские или социоцентристские ориентации журналиста либо издания в целом. Интерес для ЛИ-анализа представляют также случаи альтернативных способов персонификации автора в языке журналистики. Например, в ростов­ском еженедельнике «Город N» в качестве формы персонификации журналистов интенсивно эксплуатируется фигура некоего абстрактного деятеля, маркированного значком «N»: корреспондент N, эксперт N или просто N. В текстах «Города N» культивируется субъектное отношение к действию, действие должно быть персонифицировано, это соответствует идеологии предпринимательства, а предприниматели являются основным потребителем информации «Города N». В то же время субъектом действия в газетном тексте не могло быть авторское Я журналиста, так как, во-первых, журналисты, создававшие «Город N», поначалу не имели социального статуса, достаточного для репрезентации в моделях, убедительных с точки зрения ростовских предпринимателей, а во-вторых, создатели не желали, чтобы газета воспроизводила модный в то время плюрализм авторов в ранках одного издания; авторская позиция в «Городе N» должна была быть относительно унифицирована на базе делового подхода к информации. Так и возникла фигурка подставного деятеля. Причем, как показали специальные исследования ( Использованы данные студенческой научной работы журналистки «Города N» Катерины Гордеевой.), частота употребления фигуры подставного деятеля (эксперта N, корреспондента N) в первые месяцы выхода газеты была гораздо выше, чем в последующие, Этот факт объясняется тем, что со временем журналисты «Города N» нарабатывали собственное имя; подпись того или иного журналиста под статьей становилась достаточно статусной, чтобы не злоупотреблять более мнением пресловутых экспертов N.
В «Городе N» установились также жанровые мотивации способа персонификации автора. Например, в информационных жанрах (заметка, репортаж, корреспонденция), то есть там, где журналист выступает как субъект действия или непосредственный участник описываемого события, употребляется обычно форма корреспондент N. В аналитических жанрах или в тех случаях, когда журналист выступает субъектом мнения, употребляется обычно эксперты N или просто N: no мнению N.
Еще один тип коммуникации, в которой способ саморепрезентации автора речевой модели красноречиво свидетельствует о типе ЛИ-парадигмы — это телефонный разговор, точнее, его начало. Некоторые люди, звоня по телефону, представляются: Это я. Если звонящие не являются хорошо знакомыми людьми и не могут идентифицировать друг друга по голосу, то такой саморепрезентации явно недостаточно для начала содержательной коммуникации. В этом случае более эффективно поступает тот, кто, представляясь, именуется не местоимением Я, а именем или должностью, порой даже в третьем лице: Такой-то слушает. С точки зрения ЛИ-анализа, способ саморепрезентации при начале телефонного разговора (разговора без визуального контакта) свидетельствует о степени языковой социализации личности(«Языковая социализация личности» — термин из работы Ю.Н. Караулова «Русский язык и языковая личнось».). Очевидно, что люди, которые в подобной ситуации (когда узнавание по голосу исключено или затруднено) сразу называют свой статус или имя, более искушены не только в личностно-ориентированной, но и в социально-ориентированной коммуникации. Как правило, это люди, способные без труда публично объективировать свою позицию, — чиновники, политики, журналисты, лекторы и проч. Для людей, привыкших к личностно-ориентированной коммуникации или просто плохо знакомых с телефоном, объективирование себя, оперирование собой как отвлеченной позицией может представляться затруднительным. Умение коротко и эффективно саморепрезентироваться характеризует также и общий коммуникативный опыт человека: человек, вступающий часто в контакт с незнакомыми людьми, должен выработать формы эффективной и адекватной (применительно к различным условиям) саморепрезентации. И наоборот: если человек умело саморепрезентируется, значит, он часто вступает в контакт с незнакомыми людьми.
На основании анализа способов ложной персонификации автора в тексте можно попытаться предложить наиболее общую типологию мотиваций ложной персонификации. Так, употребление форм третьего лица (с указа­нием социального статуса или должности, с называнием себя по имени) в значении Я может трактоваться как:
— показатель тоталитарной или бюрократической этимологии ЛИ-парадигмы;
— показатель достаточного опыта публичных выступлений или выступлений в социально-ориентированной коммуникации;
— показатель игровой ситуации, в которой автор употребляет формы ролевой персонификации;
— показатель мифологизированного сознания, когда автор-деятель не в состоянии выделить себя из метафизической картины мира и, называя себя по имени, говорит о себе как о внешнем агенте (Доместоименный уровень соморепрезентации характерен для детей, только начинающих говорить; они так же говорят о себе в третьем лице.).
Употребление мы в значении Я в наиболее общих случаях может трактоваться как:
— подсознательная боязнь обнародования индивидуального статуса действия, желание упрочить авторский статус за счет псевдоколлективной персонификации;
— привычка к коллективному или псевдоколлективному моделированию (у ораторов, лекторов, разного рода общественных деятелей и т. п.);
— показатель мифологического сознания, при котором автор отождествляет себя с родом, племенем, социумом; в данном случае мы (или другие формы множественности в значении Я} может выступать как фамильное имя.
Конечно, окончательные выводы о мотивах ложной персонификации автора можно делать лишь с учетом конкретных контекстуальных, конситуативных факторов, а также с учетом социального опыта самого исследователя.
Возможно также предположить социально-исторически и генезис форм саморепрезентации автора. Вероятно, па более архаичном этапе развития сознания человек говорил о себе в третьем лице, поскольку считал себя вещью в ряду других вещей. Следующий уровень развития предполагает некоторую избранность человека из мира вещей — коллективную избранность. Человек говорит о себе во множественном числе, выделяя род человеческий из природы, выступая составной частью рода или общины. На этом уровне развивается самосознание человека — коллективное самосознание.
Человеческое Я, грамматически выраженное как Я, олицетворяет следующий этап развития, когда представление о личности как о высшей ценности становится обыденным. На этом уровне интеллектуальный аппарат человека достаточно развит, чтобы общаться с миром «один на один», не растворяясь в нем и не противостоя миру коллективно. Возможен ли следующий этап развития форм самоидентификации человека?
Способы саморепрезентации автора в тексте могут быть также и неместоименными и даже неличными. Иногда в текстах присутствие автора обнаруживается «авторскими следами». Таковыми можно считать, например, в большинстве случаев вводные слова и конструкции со значением субъективной модальности или субъективной организации высказывания в тех текстах, где собственно авторство никак не выражено:
Призывы к «Нюрнбергу-2», иначе говоря, к. суду над КПСС, к разделу ее имущества, разумеется, противоречат действующему законодательству.
Ибо, судя по опыту, подпись под документом может оказаться только тактическим ходом ради выигрыша времени.
Эти фрагменты взяты из «Правды» (апрель, 1991), из передовиц — статей, в которых личность автора никогда не персонифицировалась. Тем не менее вводные слова и конструкции типа разумеется, судя по опыту формально выражают отношение автора к высказыванию. Полученный эффект можно считать бессубъектной субъективной модальностью (формально бессубъектной, так как реальный субъект есть: автор, в тексте не обозначающийся). «Авторский след» сигнализирует о содержании авторской модальности, о безусловном субъективизме при моделировании, что добавляет в текст диалоговые оттенки. В то же время фигура автора формально деперсонифицирована. Рождается некий лингво-идеологический пропагандистский урод: автор не выражен, а субъективная модальность выражена.
Приведенные выше примеры, по всей видимости, свидетельствуют о боязни или нежелании автора обозначать свое авторство при том, что он не может избавиться от формальных признаков авторского участия, от «авторских следов». Автор прибегает не к ложной персонификации, а к деперсоиификации, но полностью замаскироваться ему не удается.
Возможна также полная деперсонификация, когда авторское участие в тексте вообще никак не проявлено. Обезличенные тексты в науке или в социально-ориентированной коммуникации свидетельствуют о нежелании автора обозначать свою авторскую причастность к тексту. Это, в свою очередь, может говорить о том, что автор демонстративно делает акцент на содержании текста, подавляя личностное начало. Вывод о преднамеренности в случае полной деперсонификации автора можно сделать на том основании, что для написания полностью обезличенного текста требуются лингвистические усилия не меньшие, чем для написания любого стилистически выдержанного текста. Следовательно, в полностью обезличенном тексте авторское участие даже более значительно и красноречиво, чем в текстах с ярко выраженной, но сумбурной и смешанной персонификацией автора.
 
§ 4. Перформатив как форма проявления авторской модальности
 
Язык воспроизводит действительность.
Это следует понимать вполне буквально:
действительность производится заново при посредничестве языка.
Э. Бенвенист
 
Перформативным высказыванием обычно считают такое высказывание, которое одновременно является действием: благодарю вас, я приказываю вам остановиться, надеюсь, что... и т. п. С семантической точки зрения можно признать, что референтом перформативного высказывания является само высказывание. То есть искажение в отношении «знак-референт» для пер формативного высказывания невозможно (Причиной искажения или обмана в перформативе может быть только злонамеренность автора, если он скажет я обещаю, а в душе солжет; это нелингвистический обман.).
В расширительном толковании эффект перформатива свойствен любому высказыванию. Существует точка зрения, согласно которой всякое высказывание есть эллиптический перформатив; всякое высказывание станет полным перформативом, если перед ним поставить фразу: я считаю, что... или подобную. В самом деле, всякая модель действительности есть одновременно моделирующее действие. Высказывая что-либо, человек осуществляет одновременно внелингвистическое действие, суть которого — создать высказывание.
В своем грамматическом значении понятие перформатива требует, конечно, более узкого толкования. Например, Э. Бенвенист (Бенвенист Э. Аналитическая философия и язык // Общая лингвистика. — М., 1974. — С. 301.) исключает из числа перформативных высказываний императивы, высказывания с глаголами типа я вижу, я знаю и т. п., высказывания типа злая собака, здесь темно (т. е. предупреждение не является перформативом), а также высказывания от имени лица, полномочия которого не обеспечивают действенность высказывания (грубо говоря, если дворник скажет: Я назначаю тебя послом в Дании, это не будет перформативом).
Бенвенист совершенно справедливо отмечает, что основными характеристиками перформатива как грамматической категории являются наличие личного действия (поэтому предупреждение злая собака не подходит под грамматическое определение перформатива) и такого действия, которое сколько-нибудь меняет действительность (поэтому под определение перформатива не подходят конструкции с глаголами типа я знаю).
Выделенные таким образом свойства перформатива как личного и действенного действия характеризуют не только его грамматические функции, но и — опять в расширительном толковании — отношение автора к моделированию, то есть авторскую модальность. Каждая модель и сам процесс моделирования есть личное и действенное изменение действительности.
С точки зрения ЛИ-анализа присутствие грамматически выраженного перформатива в тексте может указывать на степень действенности текста. Например, перформативным по сути является любой текст договора, коммюнике — типа Стороны договорились о соблюдении... Такой текст одновременно означает и некое внелингвистическое действие. Выявить степень грамматической перформативности важно при анализе текстов политических заявлений.
Хорошим учебным приемом в ЛИ-анализе может быть искусственная «перформатизация» исследователем исследуемого текста. Если к исследуемому высказыванию прибавить (гипотетически эллиптированную автором) перформативную приставку Я считаю, что..., то таким образом в тексте будет формализована авторская модальность, станет наглядным субъективный характер моделирования. «Перформатизация» высказывания помогает понять: все, что автор говорит, есть производная его способности видеть, думать и говорить; «объективных» высказываний не бывает.
 
§ 5. Лингво-идеологический анализ соответствия грамматических и смысловых предикаций
 
Как люди лгут: с помощью слов или с помощью предложений?
Какая дисциплина должна заниматься феноменом лжи:
 семантика или синтаксис?
X. Вайнрих
 
Традиционный синтаксис выделяет в предложении предикативное ядро, характеризующееся временными и модальностными параметрами. Однакопредикативными свойствами, правда в меньшей мере, может обладать не только пара главных членов предложения, но и причастные и деепричастные обороты. Сопутствующая предикация может выражаться также существительными со значением действия и вообще любыми членами предложения, способными характеризовать действие или состояние по признаку истинно/не истинно (то есть реализуя показатели объективной модальности). Например, в предложении Красное солнце взошло над городом сопутствующими предикациями можно назвать такие: Солнце, взошедшее над городом, было красным в тот момент или Красное солнце находилось над городом после восхода. По сути, предикативной интерпретации подвергается любой распространяющий член предложения.
Наличие иерархии в грамматическом оформлении смысловых предикаций приводит к возможности несоответствия между коммуникативной значимостью смысловой предикации и значимостью ее грамматического выражения. Например,главная с точки зрения коммуникации предикация может быть выражена причастным оборотом, а второстепенная смысловая предикация может быть выражена предикативным ядром предложения.
Идея подобного анализа принадлежит Д. Болинджеру. Болинджер рассматривал манипуляции сглавной и второстепенными предикациями как пропагандистский прием. Он приводит пример:
Человек, берет под защиту диких животных, находящихся под угрозой.
Судя по предикативному ядру этого предложения, человек выступает защитником животных. В то же время во второстепенной предикации, выраженной причастным оборотом находящихся под угрозой, запрятана причина, по которой человек должен защищать животных. И эта причина — угроза для животных, исходящая от самого человека (Болинджер Д. Истина — проблема лингвистическая // Язык и моделирование социального взаимодействия. — М., 1987. — С. 32.).
Выделить типичные лингво-идеологемы, базирующиеся па расхождении смысловых и грамматических предикаций, а также типологически описать их мотивы затруднительно. При ЛИ-анализе сложных синтаксических образований речь может идти о создании обобщенных, инвариантных схем анализа, выводы на основании которых можно делать, только применив эти схемы на конкретном материале. Приведенный ниже пример ЛИ-анализа предикативных соответствий носит поэтому не конституирующий, а демонстрационный статус.
Перестроечные процессы идут... противоречиво, что связано как с накопившимися проблемами, так и с активизацией сил, стоящих на негативных... позициях («Правда», апрель, 1991.).
Можно выделить в этом достаточно громоздком предложении несколько предикаций:
перестроечные процессы идут противоречиво;
это связано с проблемами;
проблемы накопились;
это связано с активизацией сил;
какие-то силы стоят на негативных позициях;
... и т. д.
И где-то совсем далеко прочитывается такая предикация: Негативные силы активизируются.
Структура приведенного предложения предполагает перечисление «объективных» и «субъективных» причин торможения перестройки. В ряду «субъективных» причин стоит наличие противодействия, наличие оппонентов. Но анализ этого же предложения позволяет сделать вывод, что оппоненты, они же негативные силы, в грамматическом настоящем времени предложения активизируются, усиливают свое сопротивление. Значит, тому есть какие-то причины. И так далее, цепь размышлений можно продолжить.
С точки зрения коммуникативной ценности предложения предикация, описывающая факт активизации негативных сил, представляется наиболее значимой: весна 1991 года, обострение борьбы в партии, созревание условий для путча. (Этот вывод я делаю, исходя из принципа дистанции; дать «объективное» заключение о коммуникативной ценности того или иного фрагмента невозможно.) Вывод из анализа этого предложения можно сделать следующий: претендуя па серьезное разбирательство причин торможения перестройки (с перечислением «объективных» и «субъективных» факторов), автор тем не менее прячет во второстепенной и трудночитаемой предикации значение оппоненты усиливают сопротивление перестройке.
Видимо, автор боится прямо отметить усиление сопротивления: это повлечет цепь невыгодных автору размышлений и вопросов.
Игра с предикациями может иметь и другие мотивации:
Конечно же, не вызывало сомнений, что День солидарности, праздник весны и мира, в большинстве республик пройдет под лозунгами единства людей труда всех национальностей в борьбе за свои права, за целостность Союза.
В нагромождении сопутствующих предикаций, так или иначе связанных с Первомаем, немного неожиданно смотрится борьба за целостность Союза. В самом деле, все остальные предикации несут стереотипные «первомайские» значения и, действительно, не вызывают сомнений. Статья с этим предложением появилась в «Правде» в мае 1991 года, когда официальная советская пропаганда, противостоя дезинтеграционным процессам в СССР, пыталась убедить население в том, что оно (население) — за целостность Союза. Люди труда объединяются в борьбе за целостность Союза — вот наиболее актуальная с коммуникативной точки зрения предикация в этом предложении. Эта предикация подставляется в ряд традиционных первомайских штампов, действительно не вызывающих сомнения. Такой ход автора призван закрепить в общественном сознании тот факт, что единение в борьбе за целостность Союза — для людей труда такая же не вызывающая сомнения ценность, как и прочие атрибуты трудового праздника.
С точки зрения ЛИ-анализа, задача заключается не в том, чтобы выяс­нить, является ли целостность Союза поводом для единения людей труда. ЛИ-анализ позволяет вскрыть мотивы, по которым ценностный (идеологический) материал и лингвистические (синтаксические) структуры вступили в данном тексте в определенные лингво-идеологические отношения. Подобные лингво-идеологемы в наиболее чистом виде реализуют инвариант лингво-идеологем семантико-синтаксического уровня: в них синтаксическая логика подменяет содержательную логику.
 
§ 6. Лингво-идеологические значения некоторых типов синтакси­ческой структуры.
 
Дело в том, что реальная окружающая среда
 слишком сложна и слишком быстротечна для непосредственного
восприятия... нам приходится реконструировать ее по более простой модели.
У. Липпман
 
Как известно, число типов синтаксической структуры предложения в русском языке относительно ограничено. Существуют типы наиболее распространенные (например, N1-Vf) и менее распространенные.
Некоторые типы синтаксической структуры детерминированы дискурсивно, что позволяет говорить об их относительно устойчивых липгво-идеологических значениях. Например, довольно четко определена сфера употребления дефинитивных конструкций типа N1-N1 (к ним же можно отнести тип inf-inf). Это двусоставные предложения с именными сказуемыми, типа
Наша страна неотъемлемая часть мировой цивилизации.
Партия инициатор перемен.
Определение понятия другим понятием (с точки зрения синтаксической структуры — определение имени именем) обычно употребляется в толковых словарях (собака зверь о четырех ногах и т. п.), потому-то такие конструкции и являются дефинитивными. Конвенционально закреплено, что данная синтаксическая структура выполняет определенную семантическую функцию, а именно является формой определения понятий.
На основании этого тезиса и можно строить выводы относительно употребления в тексте дефинитивных конструкции. В зависимости от контекста и ситуации выводы могут быть следующими. Употребление таких конструкций может выдавать стремление автора «прописать» онтологические представления, навязать их адресату: инициатор перемен является значением понятия партия. Налицо пропагандистская направленность такой «дефиниции».
Обильное употребление дефинитивных конструкций может также свидетельствовать о затруднениях автора в разворачивании нормально предицированного дискурса. Автор моделирует действительность путем перечисления и соотнесения релевантных с его точки зрения объектов и понятий и их понятийных определений. При этом реализация грамматической программы с точки зрения глагольного предицирования (соответствующего реальному действию или изменению объекта) затруднена. Такой способ моделирования, вероятно, является непатологическим подобием афазии, именуемой обычно «телеграфным стилем», при которой афатики строят речь из номинативных квазифраз: Вот... фронт... солдаты... стрелять... вот... голова... рана... и госпиталь... и вот...» (Этот тип афазии подробно описан, например, А.Р. Лурия в: Лурия А.Р. Основные проблемы нейролингвистики. — М., 1975.).Сопутствующими признаками такой речи являются рваный ритм, лозунговость (в непатологическом варианте).
Лозунговость как показатель ущербной с точки зрения глагольного предицирования грамматической программы встречается в текстах бесталанных пропагандистов довольно часто:
СССР важный балансир мирового сообщества. Договоренность сторон неукоснительно соблюдать действующие законы реальный путь к восстановлению нарушенных связей, и т. д. («Правда», апрель, 1991.).
К дефинитивным именным конструкциям можно приравнять по лингво-идеологическому значению предложения с главными членами — инфинитивами (синтаксическая структура которых описывается как inf-inf):
Армию не любить детей не любить. (Имеются в виду дети — призывники.)
Продолжать в этих условиях политическую конфронтацию значит превратить страну в пыль и пепел («Правда», май, 1991.).
Другой пример идеологически эксплуатируемого устойчивого семантического значения синтаксической структуры — императивные предложения (или инфинитивные безличные в функции императива):
Давайте лучше сделаем наш выбор.
А пока? Пока следует уважать действующие законы, нынешнюю Конституцию («Правда», май, 1991.).
Наличие признаков императивной модальности в тексте говорит о диалоговых интенциях автора и свидетельствует в большинстве случаев об агитационной направленности текста, выраженной буквально.
Возможны и другие случаи, когда инвариантное семантическое значе­ние синтаксической структуры подменяет или корректирует актуальное значение предложения, выраженное посредством данной синтаксической структуры. Продуктивным с точки зрения лингво-идеологического анализа может быть исследование мотивов употребления форм пассива/актива при одном и том же значении базовой синтаксической структуры или исследование форм двойного отрицания в значении утверждения и т. д.
 
§ 7. Лингво-идеологический анализ и порядок слов в предложении
 
В латинском предложении каждый его член уверенно
говорит за себя, английское же слово, образно говоря,
нуждается в услугах своих сотоварищей.
Э. Сепир
 
Известно, что с формальной точки зрения порядок слов в русском предложении относительно свободный. Но существуют определенные отношения между элементами предложения, которые могут довольно жестко обусловливать их последовательность. На порядок внутри предложения могут влиять тема-рематические отношения, расстановка понятий в соответствии с нарастанием экспрессии или исходя из принципов логической последовательности. Таким образом, выводима некая речевая норма порядка слов, вариации в отношении которой носят субъективный характер и зависят от знако-ценностного содержания моделирующей ЛИ-парадигмы.
Могут интерпретироваться как лингво-идеологемы варианты инверсии, связанные со взаимным расположением подлежащего и сказуемого или определяющего и определяемого. Русская грамматика не содержит в этой сфере строгих запретительных норм, однако традиционно считается, что более нейтральны варианты, когда определяющее ставится перед определяемым, а сказуемое ставится после подлежащего. Общей же нормой нейтрального употребления в русской речи является последовательность «субъект — действие — объект — обстоятельства». Эта последовательность минимизи­рует понимающие усилия, воспроизводя грамматические стереотипы тра­диционной логики.
Вариации этих норм могут быть лингво-идеологическим показателем. Например, в газете для жителей села встретился такой фрагмент:
Славится Дон своей высококачественной пшеницей, ее «красным» зерном. Чудный хлеб выпекают из нее. Будет он и нынче. Более пяти миллионов тонн зерновых собрали в этом году хлеборобы Дона. Сумели они получить по 23,3 центнера зерна с каждого гектара. И это в трудном, засушливом году! Самый высокий урожай в Зерноградском и Кагальницком районах без малого по 40 центнеров. Добрый урожай собрали многие районы, причем, в самых разнообразных климатических зонах области («Молот», декабрь, 1994.).
Стиль этого фрагмента создает впечатление, которое нередко складывается при чтении особого рода газетных текстов на сельскохозяйственные темы; можно даже говорить об особом жанре изложения. Причем носителями жанровых особенностей выступают не содержательные, а сугубо синтаксические средства. В этом фрагменте из восьми предложений ни одно не реализует нейтральной синтаксической последовательности, наоборот, в тексте представлено кричащее разнообразие синтаксических средств выражения и выразительности: два эллиптированных предложения, одно восклицательное, одно неопределенно-личное, одно безличное. Но самая типичная черта жанра — сказуемостные и объектные инверсии. Из восьми предложений в пяти сказуемое выдвинуто в позицию перед подлежащим, в четырех — объект выдвинут в позицию перед предикатом. Достигаемая таким образом живописность стилистически воспроизводит оттенки эпического повествования, где повторяющиеся инверсии приобретают статус синтаксической анафоры на уровне предложений, создавая особый, узнаваемый напевный ритм, особую интонацию изложения. (Кстати, пи в одном предложении субъект действия не стоит в нормативной сильной синтаксической позиции — он либо инвертируется, либо обезличивается. Это также характерная черта «сельскохозяйственного жанра».)
При подобном ЛИ-анализе фрагментов или целых текстов следует учитывать, что значащим является порой не факт инверсии, а частота повторения одной или нескольких инверсивных схем, свидетельствующая об особом ритме мышления.
Как пример другого рода субъективной вариации можно рассмотреть следующий фрагмент уже разбиравшегося предложения:
...связано с активизацией сил, стоящих на негативных, а в ряде случаев на антисоциалистических и националистических позициях («Правда», апрель, 1991.).
Если судить по логическому ряду, построенному автором, то выходит, что антисоциалистические позиции негативнее негативных. А ведь с точки зрения здравого смысла было бы логично построить такой ряд и выразить его таким порядком понятий, чтобы понятия антисоциалистические и националистические включались бы в понятие негативные (раз уж автор придерживается таких политических воззрений). Но степень неприятия автором антисоциалистических позиций настолько велика, что он даже не включает, а исключает их из понятия негативные, выводя по степени негативности за пределы негативного. Так, в крайней степени субъективная логика конфигурации понятий выражается специфической последовательностью понятий. Этот пример показывает, что лингво-идеологическая нагрузка авторских вариаций последовательности может выражаться и в более сложных формах последовательности, нежели простая инверсия.
 
§ 8. Лингво-идеологические аспекты употребления форм совершенного-несовершенного вида
 
Па яблоко роняла тень бутыль,
Упрямый стул скрипел передней ножкой,
А я сидел па нем и был обложкой
Того, что быстро складывалось в быль.
Б. Петухов
 
Методы частотного анализа могут оказаться весьма полезными для лингво-идеологического анализа. Не нова гипотеза о том, что частота употребления тех или иных понятий, слов — фактор, характеризующий индивидуальные особенности говорящего. Очевидно, типологические особенности ЛИ-парадигмы можно выявить и с помощью частотного анализа употребления семантически интерпретируемых грамматических форм, например, форм совершенного-несовершенного вида.
Для анализа частотности употребления форм вида были взяты наугад номер ростовской областной газеты «Молот» (4 страницы формата А2, исследуемый массив — около 8400 слов, исключая рекламу) и номер ростовского делового еженедельника «Город N» (24 страницы формата A3, исследуемый массив — около 22 200 слов, исключая рекламу и таблицы). При подсчете учитывались только глагольные формы вида.
В результате подсчетов выяснилось, что глаголы совершенного вида в «Городе N» составляют 50,4% всех глаголов, употребленных журналистами этой газеты в данном номере, тогда как в текстах «Молота» глаголы совершенного вида составляют 41,8% от всех глаголов.
С точки зрения ЛИ-анализа интерпретация полученных данных может выглядеть следующим образом. «Молот» — газета, адресованная в основном сельской аудитории. Менталитет сельского жителя устроен традиционно, его сознание больше относится к тому, что есть, существует, задано онтологически. «Город N» — городское издание для предпринимателей, которые имеют отличные от селян темпоральные установки, руководству­ются не тем, что есть, а тем, что сделано. Большую роль в жизни предпринимателя играет фактор результативного действия, коррелирующий с грамматическими формами перфекта.
Жизнь жителей села характеризуется как преемственность, суть предпринимательской деятельности — изменение. Поэтому онтологическое полагание действительности на страницах «Молота» противоположно деятельностному полагайте действительности на страницах «Города N». В соответствии с аудиторным принципом журналистов «Молота» интересуют процессы и состояния, а журналистов «Города N» интересуют результаты процессов и изменение состояний.
Такие ментальные установки журналистов и стали причиной грамматического различия коллективных ЛИ-парадигм указанных газет, что выразилось в разных долевых отношениях глаголов совершенного и несовершенного вида (Преобладание форм перфекта ни в коем случае не следует оценивать по шкале «хорошо-плохо». Описываемый феномен безоценочно фиксирует соответствие ментальных установок и синтаксической практики.).
Кстати, па первых полосах «Города N» (где относительно немного обзорных материалов, по зато много заметок, материалов других информационных жанров) доля глаголов совершенного вида достигает 60–65%. Вероятно, высокая доля глаголов (Необходимо признать, что гипотиза о значимости частности употреблений форм вида требует дополнительного подтверждения в исследованиях с более профессионального разработанным аппаратом, с учетом других видореализующих форм — причастий, возможно, наречий, наречных слов и союзов.) совершенного вида является характерным показателем информационных жанров, что естественно, так как в материалах информационных жанров даются отчеты о происшедших событиях.
Конечно, не только частота форм несовершенного вида характеризует традиционалистские установки читателей «Молота». В «Молоте» заметны также глагольные инверсии, когда сказуемое располагается впереди подлежащего, что придает предложению привкус былинного зачина. В предыдущем параграфе показано, что частотный анализ таких инверсий также вполне возможен, и это подтверждает гипотезу о применимости в рамках ЛИ-анализа методов частотного анализа, которые предоставят материал для умо­заключений относительно природы исследуемой ЛИ-парадигмы.
 
§ 9. Лингво-идеологический анализ отношений однородности
 
...Соединение любых двух элементов в предложении
при желании может быть использовано для жульничества.
Д. Болинджер
 
Отношения грамматической однородности возникают в конструкциях с устойчивым инвариантным значением семантической однородности членов, стоящих в одинаковых синтаксических позициях. Отношения однородности предрасполагают к тому, что актуальное семантическое значение конструкции с однородными членами подменяется или корректировуется инвариантным семантическим значением однородности. Иначе говоря, форма однородности позволяет придать значение однородности неоднородным по содержанию элементам.
Если между грамматической формой, предполагающей содержательную однородность ее элементов, и реальной однородностью однородных членов существует расхождение, то факт возникновения такого расхождения характеризует моделирующие интенции автора. (Это расхождение, по сути, является проекцией дистанции между ЛИП исследователя и ЛИП автора. При этом представление ЛИ-парадигмы исследователя о нормах соответст­вия грамматической и содержательной однородности рассматривается как общий образец, а реализованное в исследуемом тексте соответствие грамматической и содержательной однородности рассматривается как показательное отклонение от этого образца — таковы следствия из принципа дистанции.)
Факты «неоднородной однородности» — обильный материал для ЛИ-анализа. Например, правдинский пропагандист в апреле 1991 года строит такой однородный ряд:
Глубокие революционные изменения произошли в мире, стране, в партии.   •
Понятия мир, страна стоят в одном онтологическом ряду и являются социально-географическими понятиями, тогда как понятие партия, совершенно очевидно, стоит в другом ряду и, строго говоря, не может составлять однородный ряд с упомянутыми понятиями. Фокус при сопоставлении этих трех понятий в одном однородном ряду заключается в том, что таким образом понятию партия (В те годысловом партия называлась только одна партия — КПСС; это были синонимы.) присваивается тот же онтологический статус, что и понятиям мир, страна. Идеологическая подоплека данного лингвистического факта очевидна.
Возможно лингво-идеологическое «переосмысление» отношений однородности при многоуровневой однородности:
...предстоит проанализировать теоретические истоки деформаций социализма, вскрыть истоки сталинизма, тоталитаризма, формирования авторитарно-бюрократической системы («Правда», апрель, 1991.).
Два однородных ряда в этом фрагменте (однородные инфинитивы в глагольном сказуемом: проанализировать, вскрыть; и однородные дополнения в составе второго инфинитива) ненавязчиво отождествляют деформации социализма со сталинизмом, тоталитаризмом, авторитарно-бюрократической системой. Такое отождествление приписывает все эти -измы деформациям социализма(Распространенная в те годы среди официальных апологетов социализма пропагандистская тема.), стало быть, сам социализм от всего этого очищается и выступает, естественно, как противоположность своим деформациям — это и является на самом деле моделирующей интенцией автора в данном лингвистическом факте. Такая «лингво-идеологическая» чистка понятия социализм красноречиво характеризует содержание идеологем ЛИ-парадигмы автора.
Уместно отметить, что данная лингво-идеологема заметна как таковая только из-за пределов породившей ее ЛИ-парадигмы. Для самого автора, вероятнее всего, напряжение между грамматической и содержательной однородностью деформаций социализма и следующих далее -измов не сущест­вует. В этом и заключается феномен органического соответствия знакового и ценностного материала при моделировании. -
Интересны также случаи противопоставительной «неоднородной однородности»:
...все формы взаимодействия партии с другими политическими силами: сотрудничество и борьба, союзы и компромиссы («Правда», апрель, 1991.).
Логически первой парой однородных членов задано однородное противопоставление, перечисление «диалектических» противоположностей в арсенале партийных средств: сотрудничество борьба. До является ли во второй паре понятие компромиссы антиномией понятию союзы?Если выдерживать ряд однородных противопоставлений, то логичнее было бы написать что-нибудь вроде: союзы и непримиримость или союзы и бескомпромиссность. Тот факт, что автор сбивается с заданной им программы попарной противопоставительной однородности, говорит о том, что упоминание слова, на котором происходит сбой, является нежелательным. В самом деле, партийная непримиримость как раз тогда выходила из политической моды. Желание следовать политической конъюнктуре вмешалось в синтаксическую программу автора.
Другой пример однородного противопоставления неоднородных понятий взят из текста «Аргументов и фактов-на-Дону» (декабрь, 1993):
Изменение цен на сахар продиктовано не логикой, а рынком.
По этой оговорке можно воспроизвести мыслительные операции авто­ра. В его ЛИ-парадигме логика противостоит рынку, следовательно, рынок является отрицанием логики. Такая конфигурация ценностных установок характерна для ЛИ-парадигм людей с консервативным укладом, где понятия рынок и хаос — синонимы. В то же время с позиции непредвзятого наблюдателя можно отметить, что и у рынка есть своя логика и изменение цен па сахар, о котором говорит автор, как раз продиктовано логикой рынка. Следовательно, с позиции наблюдателя понятия логика и рынок не могут быть однородными и не могут противопоставляться как однородные в данном контексте.
Однако в ДИ-парадигме автора такое противопоставление происходит. Можно предположить, что противопоставляются те компоненты значения понятий логика и рынок, которые несут оценочное значение. То есть противопоставляются коннотаты. (Это предположение наводит на мысль, что семантическая структура в случаях неоднородной однородности вполне дифференцируется и позволяет исследовать, какой именно компонент значения используемого слова наиболее значим с точки зрения речевой практики автора.) В данном примере для автора оказались наиболее значимы такие коннотативные значения слова рынок, как «стихийность», «непредсказуемость», «немотивированность», «необъяснимость» (Для данного автора рынок действительно необъясним; указанные коннотативные значения, по сути, стали понятийным содержанием слова рынок.). Конечно, такие коннотативпые значения, во-первых, вполне могут противополагаться значению слова логики, во-вторых, красноречиво характеризуют идеологические установки автора относительно идеи рынка.
 
 
 
 
 
© Kazhdy.ru
Можно отсюда брать все
Только, пожалуйста, делайте живую ссылку