Самая нудная персональная страница в Интернете
Долой оформление. Только сок мозга

Андрей Мирошниченко

Андрей Мирошниченко. «ТОЛКОВАНИЕ РЕЧИ»

Основы лингво-идеологического анализа. Книга издана в 1995 году.
Ростов-на-Дону, 1995 год, 112 стр. Книга рекомендована в списках литературы для лингвистической экспертизы.

Глава 1. Теоретические основания и методологические принципы ЛИ-анализа


 
§ 1. Метафизическая синтактика
 
Мы создаем для себя образы фактов. Образы есть модель действительности.
Л. Витгенштейн
 
Чтобы сделать первый шаг к цели, необходимо создать некоторое философическое напряжение вокруг будущего предмета.
Некогда прачеловек взял в руки камень или палку и выделил этот предмет из окружающей среды особым образом, сделав его инструментом — посредником между собой и природой. Этим необдуманным поступком прачеловек противопоставил себя природе, сделал из себя человека.
Общение человека с природой приобрело характер технического захвата жизненного пространства, что развело человека и природу на полюса субъектно-объектных отношений, где человек выступает субъектом, а окружающая его природа — объектом. Отношение человека к природе можно выразить формулой S —> О, которая удивительно, но и закономерно на поминает синтаксическую формулу предложения. Эта же формула описывает логику метафизического мышления европейской цивилизации, где человек наиболее технизирован и противопоставлен природе.
Деятельность человека в мире опосредована орудиями. К числу таких орудий психологическая традиция вслед за Л. С. Выготским относит и язык. А. Р. Лурия писал: «Огромный выигрыш человека, обладающего развитым языком, заключается в том, что его мир удваивается. Человек без слова имел дело только с теми вещами, которые он непосредственно видел, с которыми он мог манипулировать... Слово удваивает мир и позволяет человеку мысленно оперировать с предметами даже в их отсутствие» (Лурия А.Р. Язык и сознание. — М., 1976. — С. 37.). Благодаря языку произошел огромный скачок в развитии операциональных способностей интеллекта. Человек смог оперировать не только тем, что имел в руках, но и тем, что существовало за пределами видимости или вообще лишь в воображении. Человек стал оперировать квазиобъектами — мыслительными образами объектов.
Чтобы познавать и осваивать мир, человек переносит свойства вещей и отношений из одной среды — реального мира — в другую — собственное сознание. Это не что иное, как процедура когнитивного моделирования действительности.
Когнитивная модель мира опосредует, как и орудия, деятельность человека в мире. Поскольку человек уже не есть то же самое, что природа, в целях собственного выживания он должен упорядочивать, структурировать природу в соответствии со своими потребностями, делать ее пригодной для познания, которое является одновременно освоением. Этому и служит когнитивная модель, являющаяся изначально ориентационной.
Ориентироваться в мире означает делать пространство пригодным для себя, попутно осуществляя перевод реальности в действительность. Чтобы осваивать мир, мы должны представлять его, ставить перед своим Я. То есть «я» и «мир» метафизически разделены процедурой моделирования. При этом, помечая мир знаками, человек приписывает вещам атрибуты, самим вещам несвойственные. Человек говорит: «Гора высокая», но сама для себя гора не высокая и не низкая и вообще не гора. Человек говорит: «Выключатель расположен слева от двери», по само по себе пространство не обладает характеристиками типа «слева от» или свойствами «двери», «выключателя». Этими свойствами пространство наделил человек в результате моделирования. Мир реальных объектов познаваем только как более или менее адекватные представления об этих объектах.
Для человека мир таков, каким человек его видит, что, конечно, зависит от способности человека «видеть». Строго говоря, истинное отражение/ познание мира невозможно. Уместнее говорить о степени адекватности когнитивной модели.
 
§ 2. Когнитивная и речевая модели мира
 
Способность к символической репрезентации...
является общим источником мышления, языка и общества.
Э. Бенвенист
 
Адекватность когнитивной модели физического мира человек всегда может проверить с помощью первой сигнальной системы. Если представление человека о мире окружающих предметов не является адекватным и удовлетворяющим жизненные потребности посредником, инстинкт самосохранения внесет коррективы в когнитивную модель, исправит ориентации и определяемые ими принципы поведения.
Иное дело мир социальных действий. Когнитивные модели социального мира нельзя проверить с помощью органов чувств. Социальная действительность не существует вне людей. Прибегнув к традиции диалектического материализма, можно сказать, что она существует идеально — в виде когнитивных моделей, и материально — в виде речевых моделей (текстов). В отношении социального мира когнитивная модель так или иначе репрезен­тирует для своего носителя совокупность когнитивных моделей прочих участников социальной действительности.
Тем не менее когнитивная модель социального мира делает возможной ориентацию в среде других когнитивных моделей. То есть когнитивная модель любого — физического, социального — объекта выполняет ориентационную функцию.
Когнитивная модель репрезентирует свойства реальных объектов и от ношений в их избранной человеком совокупности. Когнитивная модель оперирует перенесенными, символизированными свойствами и отношениями, то есть знаками свойств и отношений.
Язык в любой момент времени представляет инструмент и материал для разворачивания речевой картины мира. Когнитивная модель дается нам в виде речевой. При этом не происходит переноса значений в среду других знаков, то есть перемоделирования. Обе модели имеют одну и ту же символическую природу и для отношения «модель — объект моделирования» являют единство.
Конечно, разделение картины мира на когнитивную и речевую модели идеально и произведено в целях выявления функции языка и речи в моделировании.
 
§ 3. Язык и моделирование
 
Язык придает основную форму тем свойствам, которые разум признает за вещами.
Э. Бенвенист
 
...Мышление бытия есть изначальный способ стихослагания.
М. Хайдеггер
 
Тезис о символической природе когнитивной модели приводит к предположению, что знаковую основу моделирования составляет язык. Язык реализуется в моделях по-разному: в когнитивной модели — парадигматически, в речевой — синтагматически. Это означает, что в когнитивной моде ли человек, грубо говоря, выбирает названия вещей, свойств и отношений из имеющихся в его языке; речевая модель являет разворачивающийся по законам того же языка дискурс.
Язык — это возможность когнитивной и речевой моделей, возможность моделирования. В рамках данного исследования можно постулировать, что единственная функция языка — моделирование. Другие функции являются вторичными или производными по отношению к моделирующей. Например, коммуникация — это уже функция языковых (когнитивной и речевой) моделей. В общении происходит обмен не знаками, а моделями или фрагментами моделей.
Когнитивная модель предполагает такой выбор таких знаков из имеющихся в языке человека, что их последующее разворачивание в речевой модели уже предопределено. То есть в когнитивной модели отбираются знаки с их вариантами семантической валентности, подходящими для конкретного акта моделирования. Это правило должно обеспечивать просто ту и гибкость реализации когнитивной модели в речевой.
В речевой модели отобранная семантическая валентность знаков реализуется в предикативных отношениях дискурса, характеризующихся модально-временным увязыванием дискурса с действительностью (с объектом моделирования), в том числе с действительностью самой ситуации дискурса.
Таким образом, парадигматическая реализация языка в когнитивной Модели означает отбор знаков и их синтагматических потенций; синтагматическая реализация языка в речевой модели означает грамматизацию отобранного языкового материала и выстраивание его в линейную схему Дискурса (внутреннего дискурса).
Соссюр отмечал, что язык не является номенклатурой предметов. Это справедливо в отношении языка, зафиксированного в словарях, в отношений нереализованного языка. В процедуре моделирования язык создает в некотором смысле номенклатуру вещей, свойств и отношений, а также номенклатуру их реального, должного, возможного и невозможного существования. Если в языке «до моделирования» означающее произвольно относится к означаемому, то в когнитивной модели знак достаточно жестко прикрепляется к «избравшему» его референту. Иначе не будет исполнена ориентационная функция когнитивной модели.
В отчужденном «языке для словарей» референциальная отнесенность слова может трактоваться весьма широко. Чтобы слово могло выполнить свою моделирующую функцию, надо перевести его из состояния экстенсионала в состояние интенсионала, что осуществляется путем выбора нужного значения из общего объема значений данного слова.
Поэтому в когнитивной модели слово «приватизировано» конкретным квазиобъектом, означаемое недвусмысленно означается избранным означающим. В противном случае были бы невозможны адекватное описание мира и ориентация в нем.
Еще более жесткую закрепленность за референтами знаки приобретают в речевой модели, вступая в синтагматические отношения друг с другом. Происходит как бы взаимоуточнение слов. Тем более уточняют значение слов контекстуальные и конситуативные условия дискурса.
Речевая модель служит прежде всего для коммуникации или для «авто-коммуникации» (Лотман). Поэтому знаки в речевой модели должны четко обозначать ори референты, чтобы обеспечивать коммуникантам взаимопонимание и взаимного ориентацию.
Теоретически, речевая модель доводит язык до такого состояния, когда данное слово обозначает только данный объект. Языковое моделирование есть своего рода инвентаризация действительности.
Однако однозначность и универсальность речевой модели на практике недостижимы из-за того, что качество и объем модели определяются не в последнюю очередь качеством и объемом ее языкового материала. Производство моделей зависит от языкового ресурса человека, его речевых навыков, а также от его рефлектируемых и нерефлектируемых установок.
 
§ 4. Модальность и моделирование
 
Действительность не существует как сущая определенным образом,
она должна быть охвачена постижением,
которое является одновременно вмешательством и действием.
К. Ясперс
 
Человек по природе своей есть метафизическое существо.
В его природе кроме определения явлений требуется и их понимание;
кроме факта нужна и оценка.
Б.Н. Чичерин
 
Модальность в лингвистике рассматривается как объективная и субъективная. Под объективной модальностью понимается отношение высказывания к реальности. Это такая категория, которая характеризует адекватность высказывания реальному положению вещей с позиции «истинно — неистинно» («есть так — не есть так»). Объективная модальность выступит как критерий онтологического соответствия.
Субъективная модальность — это отношение автора высказывания к предмету высказывания. Автор может считать то, о чем он говорит, действительным, желательным, должным, возможным и т. д.
Когнитивная модель является ориентационной, то есть должна как посредник (проводник) удовлетворять потребности человека в его отношениях с реальным положением вещей. Она должна, с одной стороны, писывать мир по принципу «есть так — не есть так», с другой — соответствовать потребностям, способностям, возможностям и желаниям человек — субъективно-модальностным критериям.
При моделировании объективная модальность как логическая универсалия утрачивает смысл. Критерий истинности заменяется критерием адекватности. В моделировании человек наделяет объекты не их собственными, «истинными» свойствами, а их познанными и пригодными для чело века свойствами. Мир помещается в модель не просто как объект, а как направленная на объект практика,
С точки зрения моделирования уместно говорить об авторской модальности, то есть о таком отношении модели к миру, при котором проявляются и соответствие вещам, и соответствие потребностям и способностям автора модели. В виде каламбура можно определить авторскую модальность как субъективную, считающуюся объективной.
Любая когнитивная модель отражает мир, исходя из запросов и способностей автора, по сама по себе и для себя считается истинной, если оказывается пригодной и жизнеспособной. Отсюда: когнитивных моделей одного и того же условного фрагмента мира теоретически может быть сколько угодно и все они будут истинны, если осуществятся и позволят существовать своим авторам-носителям.
Но возможность многообразия когнитивных моделей уравновешивается необходимостью их относительного единообразия. Для ориентации человека физического необходимо, чтобы его когнитивная модель соответствовала его потребностям и реальной ситуации. Для ориентации человека социального необходимо, чтобы его когнитивная модель удовлетворяла еще одному требованию — соответствовала установленным в обществе правилам.
Моделирование регламентируется негласной конвенцией, зафиксированным социальным опытом. Конвенция обеспечивает когнитивным моделям относительную унификацию и «впуск» в общение, а носителям когнитивных моделей — «впуск» в общество. Как писал Соссюр, «язык, прежде чем он навязывается индивиду, должен получить санкцию коллектива» (Соссюр Ф. де. Заметки по общей лингвистике. — М., 1990. — С. 170).
Правило конвенциональности может иметь исключения (патологии в расчет не берутся). Например, художники могут моделировать мир гипериндивидуально. Хотя «антиконвенциональность» художественного моделирования можно считать тоже своего рода цеховой конвенцией. Но при переходе к речевой модели, к общению соблюдение правила конвенциональности становится обязательным, если автор не хочет «нести тарабарщину».
Конвенциональность так же, как и необходимость исполнения ориентационной функции, регламентирует авторскую модальность. Конвенциональность когнитивных моделей обеспечивает слаженность социальных действий, но и является условием, еще более искажающим отражение реального мира, так как представляет собой общественно установленные образцы ценностей, к реальному миру имеющие порой очень опосредованное отношение.
Образы или символы, которыми оперируют когнитивные модели, носят ценностный характер в силу того, что, во-первых, проверяются на пригодность для ориентации конкретного человека и, во-вторых, в силу социальных установлений. Категория авторской модальности приводит к пониманию не только языкового, но и ценностного характера моделирования. Авторская модальность задает измерение, в котором, условно говоря, стирается различие между объективной и субъективной модальностями, то есть между истиной и ценностью.
Знак образа и ценность образа определяют модель действительности в человеческом сознании. Когнитивное моделирование — это наделение образа знаком, сообразным ценности образа. Речевое моделирование — это грамматизация и выстраивание знако-ценностных символов в дискурс.
 
§ 5. Лингво-идеологическая парадигма как язык моделирования
 
Сущность личности можно трактовать как набор социально значимых кодов.
Ю.М. Лотмаи
 
Язык реализуется в моделировании как возможность знаковой и ценностной репрезентации. Язык, взятый в его моделирующей функции, предстает иначе, чем в других языковедческих исследованиях. Для того, чтобы обособить язык как возможность моделирования, необходимо ввести новое понятие, определяющее специфику языка с точки зрения его моделирующей функции. Такое понятие я назвал лингво-идеологической парадигмой.
Лингво-идеологическая парадигма (далее ЛИ-парадигма, или ЛИП) — это личностно и социально обусловленный образец, с помощью и в пределах которого человек моделирует действительность. ЛИ-парадигма есть са­моорганизующийся в процессе моделирования инструмент, материал и среда моделирования. ЛИ-парадигма предоставляет и ценностно-языковой материал построения картины мира, и ценностно-речевые принципы, по которым эта картина строится.
Понятие лингво-идеологической парадигмы соответствует тройственной природе моделирования. Часть «лингво» соответствует знаковой природе моделирования. Часть «идеологическая» необходимо толковать дважды: во-первых, как набор идей в платоновском понимании, где идеи — это метафизические образы, «тени» реальных вещей; во-вторых, как социально обусловленный набор ценностей. Часть «идеологическая» в таком двойном понимании соответствует требованиям и метафизической, и социальной ориентации человека.
Понятие парадигмы необходимо толковать немного шире, чем это принято в традиционном языкознании. В синхроническом аспекте ЛИ-парадигма представляет из себя набор, инструментарий, который одновременно является языковым образцом сознания человека. Этот же набор может быть сложен в модель фрагмента действительности, которая является речевым образцом сознания человека. В диахроническом аспекте ЛИ-парадигма представляет из себя ежеминутную потенцию моделирования, процесс моделирования и процесс собственного развития.
Многие определения ЛИ-парадигмы коррелируют с определениями языка, что закономерно. Лингво-идеологическая парадигма — это язык моделирования.
 
§ 6. Типология лингво-идеологической парадигмы
 
Слова Павла о Петре говорят нам больше о Павле, чем о Петре.
Спиноза
 
Однажды при верстке моего журналистского материала понадобилось добавить строку для более удачного расположения текста на полосе. Компьютерная технология верстки позволяет в некоторых случаях добавлять строку, подставляя в нужном месте одно слово. Меня в тот момент в редакции не было, поэтому требуемое слово в мой текст вставил другой журналист, точ­нее, журналистка. В предложение Предприниматели пьют шампанское она добавила слово искрящееся: Предприниматели пьют искрящееся шампанское.
Меня не устроила такая редакция, и я исправил свой текст на Предприниматели внимательно пьют шампанское. Легко заметить, что произведен­ные мной и моей коллегой операции есть, по сути, известный тест на сво­бодную подстановку слов. Добавляемое слово особой текстообразующей нагрузки не несло, так как нас больше интересовали его размеры, а не его значение.
Тем не менее этот случайный тест выявил существенную разницу между моей ЛИ-парадигмой и ЛИ-парадигмой моей коллеги.
И слово искрящееся, и слово внимательно выполняют функции атрибутивов. Но в одном случае атрибутив относится к объекту (шампанское), в другом — к действию (пьют). В одном случае экспрессия усиливается за счет живописания объекта, в другом — за счет усиления динамической составляющей смысла предложения. По моим наблюдениям, это различие весьма характерно для «мужской» и «женской» журналистики. Обычно женщины чаще живописуют объект, а мужчины больше внимания уделяют действию. Поэтому журналистка использовала прилагательное, а я — наречие.
Прилагательное и наречие в этом примере были лингвистическими сигналами двух разных лингво-идеологических. парадигм. К слову, я без труда определил, кто из моих коллег-журналисток редактировал текст. Таким образом, ЛИ-парадигма — это психолингвистический феномен, который характеризуется устойчивостью, оригинальностью и регулярностью, в об­щем — узнаваемостью (Это явление в других сферах интереса может трактоваться как индивидуальный стиль речи или письма, но в рамках данного исследования представляет интерес лингво-идеологическая природа «стилистических» особенностей речи).
Индивидуальные (равно как и коллективные) лингво-идеологические парадигмы могут иметь различные конституирующие характеристики, как с точки зрения внутренней структуры, так и с точки зрения внешней активности.
Как-то раз я присутствовал (в качестве журналиста) на достаточно узком совещании банкиров в местной мэрии. Банкиры обсуждали свои профессиональные проблемы. Когда единственная среди них женщина ушла, речь мужчин, естественно, стала более свободной. Причем раскрепощение проявилось не только на лингвистическом, но и на когнитивном уровне: они стали оперировать довольно рискованными сравнениями и т. п. В их ориентационной (когнитивной) модели ситуации был снят регламентирующий фактор «присутствие женщины».
Данный эпизод иллюстрирует, как одни и те же люди могут говорить и мыслить впределах двух ЛИ-парадигм, одна из которых является более ограниченной разновидностью другой. Этот случай навел меня на мысль, что структура ЛИ-парадигмы может строиться по принципу «капусты». Ее внешние «листья» — это те, что функционируют в наиболее публичных случаях, когда велико количество регламентирующих факторов. Снятие регламентирующих факторов приводит к снятию «листа» за «листом» с этой «ЛИ-капусты», приводит к большей степени свободы в речевом и когнитивном моделировании, к обнажению индивидуальной сущности ЛИ-парадигмы.
Остающуюся в конце концов в середине «кочерыжку» можно считать базовой ЛИ-парадигмой, которая обеспечивает наиболее свободное речевое и когнитивное моделирование, предназначенное для «внутренних нужд» субъекта. В этой связи нельзя не вспомнить мысль Выготского о том, что в условиях внутренней речи «необходимо должен возникнуть внутренний диалект» (Выготский Л.С. Мышление и речь // Соб. соч. — М., 1982-1984. — Т. 2. — С. 351.).
Другой феномен, подмеченный мной в журналистской практике, — способность политиков менять ЛИ-парадигмы не только в процессе долговременной эволюции, но и моментально. Разговаривая в одной аудитории, политик использует одну ЛИ-парадигму с определенным набором знаков и ценностей, разговаривая через минуту в другой аудитории, политик может эксплуатировать совершенно другую ЛИП. Особенно сильны в этом умении политики-популисты. ЛИ-парадигмы для них — что-то вроде сменных фильтров для прожектора. Какой фильтр поставят, такая модель и получится. Причем получается это у них интуитивно и вполне искренне.
И вовсе не праздный вопрос: есть ли у политиков-популистов базовая ЛИ-парадигма, т. е. собственное содержание, или все одни лишь сменные фильтры? Если человек не обладает устойчивой базовой ЛИП, а является носителем сменных ЛИ-парадигм, то это очень сильно напоминает раздвоение (растроение и т. д.) личности, в обиходе — шизофрению.
С другой стороны, подвижность ЛИП означает способность одного и того же человека ло-разному оценивать и гибко моделировать мир. Каждый нормальный человек обладает характерным набором ЛИ-парадигм, объем и подвижность которого зависят от уровня интеллекта. Эти ЛИ-парадигмы могут быть соорганизованы по принципу «капусты», или по принципу «сменных фильтров», или по какому-нибудь комбинаторному принципу.
Одна ЛИ-парадигма может быть актуальна на работе, другая — в быту, третья — в кругу однокашников и т. д. В связи с этим интересен вопрос об актуализации ЛИ-парадигмы. Очевидно, в арсенале человека содержится несколько виртуальных ЛИП, которые актуализируются в силу ряда внешних (ситуация) или внутренних (измененное состояние сознания) причин. Например, в эпизоде с банкирами поводом для актуализации более раскрепощенной ЛИП послужило снятие регламентирующего фактора «присутствие женщины». Вероятно, для ЛИП, устроенных по принципу «капусты», снятие или ужесточение регламента является наиболее общей причиной актуализации той или иной ЛИП.
Размышления над обилием ЛИП в голове одного носителя не должны привести к представлению о формальной неуловимости ЛИ-парадигм. Во-первых, каждому нормальному человеку присуща базовая ЛИ-парадигма — характерный для этого человека набор знако-ценностных соответствий и принципов их синтагматической соорганизации. Во-вторых, актуальные и виртуальные ЛИ-парадигмы следует, видимо, рассматривать как разновидности индивидуальной ЛИ-парадигмы. Очевидно, индивидуальная ЛИ-парадигма является неким универсумом, а актуальная ЛИ-парадигма — его пространственно-временной проекцией (реализацией). ЛИП кок универсум является, по сути, человеческой личностью, а процесс и состояние актуализации ЛИП есть поведение человека (прежде всего речевое) (В связи с эти интерес представляет понятие языковой личности, разработанное Ю.Н. Карауловым в: Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. — М.: Наука, 1987.).
ЛИП, как и личность, не является статичным законченным образованием. Эволюция знако-ценностных, или лингво-идеологических представлений человека соответствует эволюции личности. С точки зрения способности к эволюции ЛИ-парадигму можно типологически разделить на открытую и закрытую, или на творческую и автоматическую.
Закрытая ЛИ-парадигма характеризуется самодостаточностью и нерефлектируемостью своих границ. Закрытую, автоматическую ЛИП имеют в виду, когда говорят, например, что кругозор человека ограничен. Это означает, что набор его когнитивных, а следовательно, и речевых моделей принципиально конечен, регулярен и предсказуем.
Но главное различие автоматической и творческой ЛИ-парадигм заключается в том, что автоматическая ЛИ-парадигма способна лишь воспроизводить модели, а творческая ЛИ-парадигма способна производить новые единицы и связи, т. е. творчески пересматривать и развивать знако-ценностные материал и принципы моделирования. Соответственно, творческая ЛИ-парадигма в состоянии рефлектировать свой потенциал и свои границы. Парадоксально, но носитель закрытой. ЛИП не признает ее ограниченности, а носитель открытой ЛИП признает ее ограниченность, хотя открытая ЛИП является гораздо менее ограниченной, чем закрытая.
Автоматическая ЛИ-парадигма, как всякая закрытая система, должна обладать соответствующим иммунитетом, невосприимчивостью к изменениям, что обеспечивало бы ее целостность и сохранность. А целостность и сохранность творческой ЛИП обеспечивается за счет освоения нового. По-этому люди с автоматической ЛИП более консервативны. Люди же с творческой ЛИ-парадигмой, наоборот, обеспечивают человечеству прорывы в различных сферах культуры. В то же время творческий или автоматический характер ЛИП является организационным, а не нравственным признаком. Носитель творческой ЛИП может быть как гением, так и злодеем.
Непосредственное отношение к вопросу о типологии лингво-идеологи­ческой парадигмы имеет определение носителя ЛИП. Очевидно, что язык моделирования может обособляться не только в сознании одного человека, но и в массовом сознании коллектива людей, объединенных на основании тех или иных принципов. Следовательно, можно говорить о ЛИ-парадигме этнической, социальной, профессиональной группы и т. л. При соответствующем умелом подходе можно идентифицировать параметры не только индивидуальной, но и коллективной ЛИ-парадигмы.
Итак, ЛИ-парадигма — это язык моделирования, стиль моделирования, в конце концов — некий знако-ценностный коррелят личности человека (или массового сознания коллектива). ЛИ-парадигма может иметь устойчивые распознаваемые характеристики, типологическое описание.
 
§ 7. Материал и цель л ингво-идеологического анализа
 
Суть всей процедуры анализа заключается в том,
чтобы выделить элементы на основе связывающих их отношений.
Эта процедура состоит из двух взаимообусловленных операций,
от которых зависят и все остальные: 1) сегментация, 2) субституция.
Э. Бенветст
 
Лингво-ндеологическим анализом я называю анализ устойчивых отношений, возникающих между языком и мышлением в процессе моделирования действительности.
Если не брать в расчет недостаточно изученный в традиционной науке феномен телепатии и тому подобные явления, то можно постулировать, что когнитивные модели, по крайней мере чужие, недоступны непосредственному наблюдению исследователя. Да и непосредственное наблюдение собственных когнитивных моделей весьма проблематично. Как решить, является ли наблюдаемый поток сознания когнитивной или уже речевой моделью?
Исследователю достаются лишь формы языковой (словарь, система языка) или речевой (текст) фиксации процессов моделирования. Соответственно, непосредственным объектом ЛИ-апализа являются различные языковые явления. Специфика ЛИ-анализа в том, что любой знак или структурное отношение рассматривается как продукт не только репрезентативной, но и оценивающей функции моделирующего субъекта.
Таким образом, материалом ЛИ-анализа является язык в его моделирующей функции. Процедура ЛИ-анализа предполагает ответ па вопрос: как, каким образом, в каких языковых феноменах реализуется авторская модальность моделирующего субъекта.
Рабочая цель ЛИ-анализа заключается в том, чтобы установить характерные для данной ЛИ-парадишы ценностно-языковые соответствия. Генеральная цель состоит в том, чтобы описать, идентифицировать лингво-идеологическую парадигму субъекта. Знания о конкретной ЛИ-параднгме позволяют предсказывать ориентационные реакции, регулировать речевое поведение ее носителя и еще много чего, но это уже выходит за рамки теории ЛИ-анализа.
 
§ 8. Лингвема и идеологема
 
Поняв, что это особое существо,
Я отправился за спиртом в аптеку.
 А. Крученых
 
«Лингвема» — это некая праксема языка, «идеологема» — некая праксема сознания. Проблематика определения этих понятий заключается в том, что они определяются не относительно других понятий и даже не относительно друг друга, а относительно соответствия, которое может возникать между ними.
Идеологему можно наделить еще кое-какими, кроме соответствия лингвеме, собственными определяющими параметрами. Во-первых, она есть когнитивный коррелят некоторого объекта (факта, отношения) реального (нереального) мира. Во-вторых, ее характеристики определяются когнитивными (и, через соответствие лингвеме, языковыми) способностями человека. В-третьих, ее характеристики определяются социальными установками че­ловека, т. е. она имеет значение оценки отражаемого объекта.
Соответствие, возникающее при моделировании между идеологемой и лингвемой, удобнее всего называть лингво-идеологемой. Лиигво-идеологемы — это материал и продукт ЛИ-парадигм.
ЛИ-парадигму можно описать посредством описания лингво-идеологем — ценностно-языковых соответствий, где определенная идеологема (в ее метафизическом и ценностном значениях) выражается определенной лингвемой. Это означает, что идеологема является концептом, а лингвема — индикатором лингво-идеологемы.
Лингво-идеологемой, к примеру, является такое применение синоними­ческих грамматических форм при саморепрезептации автора текста, когда автор говорит о себе в третьем лице: автор считает и т. п. В конкретной грамматической форме третьего лица проявляется осознанное или неосознанное желание автора объективировать собственную позицию, что, в зависимости от прочих текстуальных, контекстуальных и конситуативных факторов, может иметь в ЛИ-анализе разные объяснения и интерпретации. Таким образом, лингво-идеологема предполагает устойчивый, мотивированный и декодируемый характер отношения между праксемой языка и праксемой сознания.
В принципе, любая единица языка, а также любое синтаксическое или семантическое отношение в языке может быть индикатором лингво-идеологемы. Индикатором лингво-идеологемы может быть даже значимое отсутствие должной единицы языка или должного структурного отношения (эл­липсис; далее приведены примеры).
Понятия «лингвема», «идеологема», «лингво-идеологема» являются инструментальными, а смысл любого инструмента легче понять, посмотрев, как он работает.
 
§ 9. Языковое чутье как поисковый принцип лингво-идеологического анализа
 
Когда Рамануджан, в Англии тяжело заболевший,
лежал в лондонской больнице, к нему однажды пришел
его друг и соавтор, крупный английский математик Харди,
Харди сказал, что номер такси, на котором он приехал, скучный:
1729=7х13х9. На это Рамануджан возразил: «Нет Харди, нет Харди,
это очень интересное число. Это наименьшее число,
которое можно представить как сумму кубов двумя разными способами:
93+103=13+123=1729»... Уже имея ряд блестящих результатов,
Рамануджан не представлял себе, что такое доказательство.
 Конкретность числовой интуиции Рамануджана не вызывает сомнений.
Вяч. Вс. Иванов
 
Понятие «языковое чутье» довольно часто встречается в филологическом обиходе, но не имеет четкого определения. Можно попытаться определить это понятие метафорически. Вино имеет определенные физические и химические свойства, по настоящую характеристику вину может дать только дегустатор. В дегустаторе сходятся воедино пользователь и исследователь.
Так и с языком: явления языка описываются в грамматических, семантических и прочих формальных категориях, но наиболее емкие и меткие описания языковых явлений дают люди, обладающие языковым чутьем. Исследователю недостаточно обладать самым изощренным инструментарием, чтобы помять душу живого языка, причины языковых значений и соответствий. В то же время тайны языка открываются порой самым простым пользователям, чему есть немало свидетельств 15 мировой и русской литературе и в обыденной жизни.
Объединенная функция исследователя и пользователя — вот что та­кое языковое чутье. И все же конечное научное определение этого понятия невозможно и, может быть, не нужно, ибо не детерминируются понятийно таланты, а языковое чутье, несомненно, является талантом сродни музыкальному слуху или способности тонко различать запахи. Одни люди способны образно представлять музыкальные звуки, звуковые последовательности, различать тончайшие вариации звучаний, другие — нет ( Европейские математики знают полный перечень операций с числами, индийский математик Рамануджан, о котором идет речь в эпиграфе, знал лично каждое число.). Точно так же и люди, обладающие языковым чутьем, способны образно воспринимать слова и синтагмы, выводить значения не из словаря, а из собственного восприятия (при этом «воспринимаемое» значение оказывается точнее словарного), рифмовать слова, различать оттенки значений и улавливать контексты.
Языковое чутье позволяет видеть в языке нечто большее, чем систему или последовательность кодов. Сверхкодовое восприятие языка рождает поэтов, литераторов или просто острословов-каламбуристов. Это те люди, которые удовлетворяют условию пользования-исследования.
Языковое чутье необходимо исследователю при любом типе лингвистического анализа в не меньшей степени, чем формально-лингвистический инструментарий; то же самое относится и к лингво-идеологическому анализу. Увидеть за тем или иным языковым явлением лингво-идеологему непросто, для этого требуется ряд процедур, по крайней мере одна из которых, восходящая к языковому чутью, не вполне рефлектируется.
Отсюда следует, что метод ЛИ-анализа, включающий не вполне рефлектируемые процедуры, соответственно не вполне удовлетворяет требованиям позитивистской научной методологии. Это справедливо и, более того, необходимо, так как исполнитель ЛИ-анализа является основным инструментом и необходимым приложением к методу, подобно тому, как лозохождение неосуществимо без хорошего лозоходца.
 
§ 10. Принцип формализации
 
Операцией, фундаментальной для построения потенциальной мысли,
 является перехват мышлением самого себя.
Без этой остановки мышление не существует относительно себя самого...
Благодаря языку мышление знает, в каком месте своего более или
менее замедлившегося круговорота оно находится...
Г. Гийом
 
Однако абсолютизация субъективного фактора может привести к тому, что в методе не останется ничего такого, чего не было бы в самом исследователе. В этом случае плодами своего метода, да и методом вообще мог бы воспользоваться лишь сам исследователь. Во избежание такого казуса метод должен обладать независимым от исследователя аппаратом, к услугам которого могли бы прибегнуть и другие исследователи.
Проблема объективации наблюдений, сделанных на основании языкового чутья, сводится к формализации подмеченных соответствий между мыслью и языком. Под формализацией я понимаю такое описание лингво-идеоло-гем, которое делало бы их доступными формальному анализу. Необходимо научиться формально фиксировать типичные единицы, связи и отношения в терминах ЛИ-апализа. В противном случае подмеченные пытливым наблюдателем лингво-идеологические зависимости останутся случайными догадками, секундными прозрениями, бесплодными ощущениями, невыразимыми ни в словах, ни в опыте.
В этой связи актуален вопрос о формальном аппарате или, в более широком смысле, о метаязыке ЛИ-апализа. Этот метаязык, видимо, должен привлекать термины смежных дисциплин, изучающих язык, сознание, человека вообще. К таким дисциплинам в первую очередь относятся лингвистика, когнитология, психология, логика, философия. Следовательно, во-первых, аппарат ЛИ-анализа в известной мере эклектичен, что позволяет ему охватывать весьма широкий спектр проблем, во-вторых, собственные категории ЛИ-апализа являются в какой-то мере производными от категорий смежных дисциплин.
Базой для формализации в ЛИ-анализе служит лингвистика. В самом деле, лингво-идеологические соответствия выражаются в языке или речи. Естественно, лингвема — индикатор лингво-идеологемы — доступна описанию в хорошо проработанных категориях лингвистики. Однако формальное описание лингвемы — лишь шаг в ЛИ-анализе. Далее необходимо установить, в каком отношении данная лингвема состоит с предполагаемой идеологемой, выявить ее семантические, логические, психологические функции и ценностный статус.
Объектом ЛИ-анализа является язык в его моделирующей функции, предметом — типичные для исследуемой ЛИ-парадигмы соответствия языка и мысли. Поэтому и формализуются в процессе ЛИ-анализа не стилистические приемы, не языковое употребление, не содержание мысли, а конкретное соответствие мысли и языка.
Формализация лингво-идеологических соответствий, в свою очередь, открывает возможность формального описания ЛИ-парадигмы. Процедура формализации в ЛИ-анализе, т. е. выявление и фиксация лингво-идеологем, существенно сокращает число решений относительно анализируемой ЛИ-парадигмы. Например, формализовав приведенную выше в качестве примера лингво-идеологему «употребление автором формы третьего лицо вместо Я», я могу заключить, что имею дело с 1) ЛИП чиновника, 2) ЛИП тоталитарной этимологии, 3) ЛИП в ролевой ситуации, 4) ЛИП мифологизированной этимологии. Выявив и формализовав другие лингво-идеологемы этой ЛИП, можно еще более сузить поле решений, дать конкретные описания.
Разные лингво-идеологемы поддаются формализации в разной степени. Одна лингво-идеологема может быть описана несколькими словами (например, «мы вместо Я»), для объяснения других лингво-идеологем, связанных, например, с. употреблен нем вторичных предикаций, потребуются пространные описания. В любом случае главное условие формализации таково: подмеченное лингво-идеологическое соответствие должно быть формализовано в такой степени, чтобы, во-первых, был очевиден его регулярный, а не случайный характер, а во-вторых, чтобы оно было узнаваемо в других ситуациях и, насколько это возможно, в других ЛИ-парадигмах, а также другими исследователями.
Восприятие лингво-идеологического соответствия на уровне языкового чутья интуитивно, мимолетно, доступно лишь воспринявшему. Формализованная же лингво-идеологема становится фрагментом и, впоследствии, инструментом ЛИ-анализа, может быть объективирована в описаниях, принципиально доступных другому исследователю, обеспечивая тем самым воспроизводимость самого метода ЛИ-анализа.
Совершаемая в процессе ЛИ-анализа формализация, опирающаяся на лингвистический аппарат, на данном этапе разработки имеет два уровня реализации: лексико-семантический и семантико-синтаксический. Возможно также применение ЛИ-анализа на материале явлений стилистики и на экстралингвистическом уровне. Эти уровни всеохватно отражают классы соответствий, могущих возникнуть между языком и мышлением.
Лингвистика начиналась с наблюдений над языком. На основании этих наблюдений удалось вывести систему языка. Получив систему языка, лингвисты стали заниматься наблюдениями над системой и изрядно в этом преуспели. В результате современный структурализм предоставляет исследователю инструментарий, пригодный для изучения любого явления языка. И все же лингвистика системы языка не исчерпывает языкознания. В этом смысле формализация в ЛИ-анализе является лишь принципом, преломляющим достижения структурализма на материале ЛИ-анализа. Но нельзя умалять и значение интуиции, языкового чутья, которое, увы, игнорируется в структуралистских школах.
Формализация необходима не для построения аппарата ЛИ-анализа, в том смысле, что строимый аппарат в ЛИ-анализе, в отличие от аппаратных принципов структурализма,.— не самоцель. ЛИ-анализ имеет цели сугубо практические, ему предстоит иметь дело с живым языком, а не с системой языка. Важную роль в ЛИ-анализе играют конситуативные и контекстуальные факторы, плохо поддающиеся формализации, а также нерефлектируемые навыки исследователя. Значение формализации в ЛИ-анализе сопоставимо со следующим образом: при лозохождении легко можно замерить угол отклонения рамки, «формализовав» тем самым отклонение, но общий результат (и его толкование) достигается лишь на основании умения лозоходца.
И все же, чем выше степень формализации при ЛИ-анализе, тем точнее результат.
Обозначив критическую преемственность ЛИ-апализа по отношению к структурной лингвистике и к структурализму как методу мышления вообще, надо сделать вывод: языковое чутье является поисковым принципом ЛИ-анализа, формализация — субституирующим.
 
§ 11. Принцип рефлексии
 
...Трудно расщепить само осмысление и акт наблюдения над этим процессом.
 Трудно сознательно наблюдать протекание собственной
 сознательной мысли и продолжать мыслить.
А. Р. Дурил
 
В противовес линейности предметно ориентированного мышления
рефлексивное сознание движется по кругу, где поворот назад оказывается
одновременно преодолением прошлого и предвосхищением будущего.
А.П. Огурцов
 
Под рефлексией обычно понимают мышление, избравшее объектом самое себя. Рефлексия в ЛИ-анализе — это поиск и анализ лингво-идеологических соответствий, возникающих в собственной языковой практике.
Возможность исследования собственного лингво-идеологического употребления бесценна. Про себя, в себе можно честно признаться в мотивах или импульсах, побудивших воспользоваться той или иной фразой. Исследователю собственной языковой практики доступен в самом откровенном виде не только план выражения, но и план содержания — две необходимые составляющие лингво-идеологемы. Ведь, как заметил Выготский, «мы всегда знаем, о чем идет речь в нашей внутренней речи. Мы всегда в курсе нашей внутренней ситуации» (Выготский Л.С. Мышление и речь // Соб. соч. — М., 1982–1984. — Т. 2. — С. 342.).
Способность человека к рефлексии дает уникальную, возможность непосредственно наблюдать взаимодействие мысли и языка. Однако при погружении в собственное сознание неизбежно встает проблема: что в собственном сознании считать явлением языка, а что — явлением мысли?
Даже если предположить, что эта проблема разрешима, то ее решение ответило бы на вопросы, которые в данном контексте не ставятся. Поэтому проблему форм субстантивации языка и мышления в собственном сознании лучше обойти стороной и пытаться анализировать собственную лингво-идеологическуго практику с точки зрения ее функционирования.
При таком подходе употребимыми становятся категории мотива, интенции, цели, целесообразности, эффективности высказывания. Рефлексия должна начинаться с вопросов: «Почему я сказал именно так?», «Почему мое представление отразилось в такой языковой форме?». С появлением навыков ЛИ-рефлексии станет очевидным регулярный характер некоторых лингво-идеологем собственной ЛИ-парадигмы. В этом смысле принцип рефлексии в ЛИ-анализе является обучающим.
Интроспективный ЛИ-анализ может дать богатейший материал для умозаключений о природе лингво-идеологических соответствий. Возможна даже постановка вопроса о влиянии бессознательного па формирование лингво-идеологем. В этой связи нельзя не вспомнить 3. Фрейда, который был пионером ЛИ-анализа, когда пытался определить регулярные отношения между оговорками (языковыми феноменами) и сущностями бессознательного (которые в контексте данного исследования могут быть объединены с феноменами сознания ввиду их общей оппозиции феноменам языка). Фрейд определенно занимался ЛИ-анализом: он не просто устанавливал «липгво-идеологическую» связь, но и ставил диагноз, т. е. делал вывод относительно ЛИ-парадигмы пациента.
Обучающий статус принципа рефлексии заключается в том, что вычлененные в собственной практике лингво-идеологемы после процедуры формализации могут быть объективированы, описаны, классифицированы. Анализ собственной ЛИ-парадигмы позволяет выделять типичные не только для своей, но и для чужих ЛИП лингво-идеологемы, выделять лингво-идеологемные инварианты и лингво-идеологические закономерности, применимые при анализе любых ЛИ-парадигм.
Обучением, однако, не исчерпываются возможности рефлексии в ЛИ-анализе. Поменяв модальные установки рефлексии, можно наглядно представить принципиальное устройство лингво-идеологемы, объяснить фунда­ментальные положения ЛИ-анализа. Для этого необходимо освоить технику проспективной языковой рефлексии.
Дело в том, что в рефлексивном режиме можно исследовать не только ужесложившиеся соответствия языка и мысли, но и спланировать будущее употребление лингво-идеологических соответствий. Процедура проспективной рефлексии в ЛИ-анализе определяется вопросом: «Каким образом мне надо выразить эту мысль для получения должного коммуникативного эффекта?».
Попытка выбрать языковое выражение, подходящее собственным ценностным установкам, а также условиям и задачам дискурса, приводит к пониманию, что между мыслью и словом существует пропасть вероятностей и бездна возможностей.
В самом деле, в нерефлектируемой, обыденной языковой практике слова и мысли кажутся нам соединенными определенным образом неразлучно. Но стоит намеренно заняться подбором мыслей и слов, как становится очевидно, что определенная, любой сложности, мысль может быть выражена в языке большим количеством способов. С другой стороны, любой языковой фрагмент принципиально может выражать различные оттенки смысла и даже различные мысли. Значит, виртуальные идеологемы и виртуальные лингвемы до некоторого момента произвольны по отношению друг к другу.
Следовательно, возникновение соответствия между данной лингвемой и данной идеологемой свидетельствует о факте выбора в поле возможного и вероятного. Идеологема имеет много возможностей лингвистического выражения, лингвемы толпятся в ожидании вероятного употребления, но когда случается чудо и лингвема с идеологемой вступают в регулярную связь, то связь эта носит уникальный и кричаще красноречивый характер. Ведь в данной ситуации можно было выбрать иную мысль и сформулировать ее по-иному. Но ценностные установки и знаковый ресурс человека предопределили выбор именно этой мысли и именно этого слова.
Значит, осмыслив факт выбора этой мысли и этого слова, принципиально возможно реконструировать и ценностные установки, и знаковый ресурс человека. Возникшая лингво-идеологема случайна по отношению к миру возможных идеологем и вероятных лингвем, но она закономерна по отношению к породившей ее лингво-идеологической парадигме. Проще говоря, какова лингво-идеологическая парадигма, такова и лингво-идеологема, и наоборот, какова лингво-идеологема, такова и ЛИ-парадигма.
Проспективная рефлексия в ЛИ-анализе объясняет следующее: 1) возможны интеллектуальные режимы, в которых слово запросто отделено от мысли, потому что мысль подбирается, а слово подставляется; 2) идеологема-вообще — возможна, а лингвема-вообще — вероятна, по отношению друг к другу они произвольны; 3) именно поэтому соответствие, возникающее между лингвемой и идеологемой, не случайно и характерно для данной ЛИ-парадигмы; лингво-идеологема всегда показательна.
 
§ 12. Принцип дистанции
 
Мы видим окружающий пас мир только посредством
того образа мира, который носим в себе.
Г. Гийом
 
Явления могут быть настолько привычными,
что мы практически вовсе их не видим.
Н. Хамский
 
Первые тексты, подвергнутые мной ЛИ-анализу, первые образцы лингво-идеологем я брал из газет «Правда» и «Советская Россия» — главных газет советского режима. Мне казалось очевидным, что язык этих газет отклоняется от нейтрального словоупотребления из-за своей политической ангажированности. Я искал и находил регулярные специфические соответствия между языком этих газет и когнитивными (в том числе политическими) установками их авторов.
На самом деле язык советских газет отклонялся не от нейтрального словоупотребления (постулирование такого состояния языка проблематично), а от моей собственной ЛИ-парадигмы. Ведь я имел иные ценности, иные метафизические ориентиры и мировоззренческие установки, использовал иную лексику и т. д. Именно инаковость моей ЛИ-парадигмы позволила мне заметить, что язык, употребляемый в коммунистических газетах, создает избыточные значения с точки зрения кода и эта избыточность идеологически окрашена.
Прошло некоторое время, отдалившее меня и многих моих сограждан от этих газет. К мировоззренческой дистанции прибавилась временная, и сегодня кажутся еще более маркированными и красноречивыми лингво-идеологемы последнего советского новояза, типа широкая палитра мнений, коллективная солидарность, с предельной откровенностью говорилось и проч.
Если человек хоть сколько-нибудь увлечен в гуманитарном плане, оп, конечно же, замечал, как режет слух речь социально отдаленных субъектов. Дело не только в том, что их мысли и слова — другие, по и в том, что «другое» более заметно по своим формальным признакам.
Чем больше дистанция между ЛИ-парадигмами, тем больше внимания уделяется параметрам кода и тем меньше внимания уделяется самой информации, которая этим кодом передается. С другой стороны, беседуя с людьми своего, круга, человек как бы обменивается информацией напрямую, способ передачи мысли (то есть сам текст разговора) без специальных усилий вообще незаметен. Это естественно, ведь в привычном общении люди как бы настроены па волну друг друга, уровень коммуникативных шумов невысок, код не рефлектируется, да и вообще незаметен.
Точно так же незнакомый язык является для нас лишь набором шумов, а в родном языке шумов мы не замечаем, улавливая сразу смыслы. Формы родного языка незаметны, как стекляшки в воде. Но чем «чуждсе» незнакомый язык, тем причудливее кажутся его формы, тем заметнее их своеобразие.
Данное наблюдение приводит к мысли, что своеобразие когнитивного содержания и языкового выражения чужой ЛИ-парадигмы тем очевиднее, чем больше дистанция между ней и ЛИ-парадигмой исследователя.
В случае с анализом советских газет мне повезло, моя ЛИ-парадигма естественным образом оказалась «другой». Образовавшейся дистанции хватило, чтобы заметить специфический характер чужих лингво-идеологем и проанализировать их. Однако полагаться на естественную дистанцию неразумно; в этом случае пришлось бы каждый раз искать «естественного оппонента» на роль исследователя. Но применяться должна не роль исследователя, а метод ЛИ-анализа.
Очевидно, наряду с существованием естественной дистанции между ЛИ-парадигмами можно признать и возможность построения искусственной дистанции (Н. Хомский подметил: «Одна из трудностей, стоящих перед исследователем в области психологических наук, состоит в привычности явлений, с которыми имеют дело эти науки. Требуется определенное интеллектуальное усилие…» Хомский Н. Язык и мышление. — М., 1972. — С. 35.). При этом дистанция достигается не за счет построения в сознании исследователя некой вычурной, «оппонирующей» ЛИ-парадигмы, а за счет выхода исследователя на метауровень по отношению к исследуемой ЛИ-парадигме. В качестве каламбура можно сказать, что для осуществления ЛИ-анализа исследователь должен освоить ЛИ-парадигму исследователя.
Достигнутая за счет выхода на метауровень дистанция имеет свои достоинства и свои недостатки но сравнению с естественной дистанцией. Недостатки заключаются в том, что ЛИ-парадигма метауровня не может непосредственно апеллировать к естественной разнице метафизических ориентиров и мировоззренческих установок, которая существует между обычными ЛИП, облегчая поиск и описание различий. Чтобы компенсировать этот недостаток, исследователю приходится время от времени «спускаться» на уровень обычных ЛИ-парадигм, пользоваться своим обыденным социальным и метафизическим опытом, чтобы потом рефлексивно осмыслить его, формализовать и вывести за счет объективации на метауровень, во владения ЛИ-анализа.
Достоинство искусственной дистанции в том, что чужая ЛИ-парадигма полагается как объект, а исследователь «включает» особый вариант собствен­ной ЛИ-парадигмы, который располагает представлениями о принципиальном устройстве всех ЛИ-парадигм и метаязыком для их описания. Подмеченное за счет разницы ЛИ-парадигм своеобразие исследуемой ЛИ-парадигмы сразу описывается на языке ЛИ-анализа.
В соответствии с принципом дистанции, в «другом» всегда заметнее форма, а не содержание. В то же время именно форма, то есть языковые формы фиксации лингво-идеологем, и является материалом ЛИ-анализа. Поэтому дистанция выступает обязательным условием ЛИ-анализа.
 
§ 13. Субъективизм и объективность в лингво-идеологическом анализе
 
Не существует такого представления, которое бы
не было представлением того, кто его имеет.
Г.Г. Гадамер
 
Отечественная и западная лингвистические школы подошли к тому уровню своего развития, когда структурные представления о системе языка обнаружили основные принципы этой системы. Вряд ли стоит ожидать каких-либо прорывов в сфере изучения системы языка, продолжается описание и обобщение новых лингвистических фактов, принципиально коррелирующих с этой системой.
В то же время среди лингвистов как в России, так и на Западе все чаще слышится критика структуралистского подхода, основанная на тезисе о том, что структурализм изучает факты живого языка точно так же, как факты мертвого языка (В связи с этим интересно замечание Ю.Н. Караулова о «бесчеловечности современной лингвистической парадигмы». Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. — М.: Наука, 1987. — С. 20.). Преобладание интереса к системе в ущерб интересу к ее динамике, функционированию и восприятию исследователем сегодня признается тормозящим некоторые направления в изучении языка. Поэтому многие современные лингвисты разными способами пытаются преодолеть специфику структурализма, бывшую его достоинством во времена господства «атомарной» грамматики и ставшую его недостатком на этапе достаточной изученности системы.
Кстати, структурализму, настаивающему на отстраненности и обезличенности персоны исследователя, никогда толком не удавалось исключить из исследования фигуру настоящего, крупного ученого. Влиятельнейшие языковые концепции, даже самые что ни на есть структуралистские, четко персонифицированы. В этом кроется глубочайший смысл, ибо исследование языка невозможно без опоры на собственный языковой опыт, па собственное языковое чутье исследователя. И чем интимнее отношение между языком и исследователем, тем полнее успех исследования. Поэтому не стоит закрывать глаза на тот богатый исследовательский ресурс, который таится в собственном языковом опыте исследователя.
С другой стороны, постструктуралистские изыскания, базирующиеся исключительно на индивидуальных представлениях ученого, уводят порой в другую крайность — в дебри психологизма, принципиально не верифицируемых умозаключений, пребывающих где-то на границе между наукой и художественным творчеством.
Поэтому важно обеспечить преемственность огромного научного потенциала структурной лингвистики, совместив его с новыми прагматическими идеями постструктурализма, и предложить такой методологический подход, который максимально использовал бы достижения академической лингвистики и был бы максимально приближен к реальной языковой практике.
В лингво-идеологическом анализе применяется большой набор методов, которые в целом объединяются в двух глобальных общенаучных методологических направлениях, сформированных двумя современными школами научного мышления.
Одно из этих направлений — детально разрабатываемая в XX веке в гуманитарных дисциплинах методология структурализма — предполагает изучение системообразующих факторов исследуемого объекта. В рамках этого методологического подхода релевантны понятия структурных единиц и отношений между ними, понятия образуемых единицами и их отношениями систем, понятия состояния и взаимодействия систем и т. д. Изоморфность ЛИ-парадигмы языку позволяет чрезвычайно эффективно применять структуралистские методы в ЛИ-анализе, ведь структура языка представлена в традиционной лингвистике достаточно подробно. Многие структурные представления о языке легко трансформируются в представления о ЛИ-парадигме.
Другую группу методов можно объединить под условным названием постструктуралистских. Эти методы характеризуются, во-первых, усиленным вниманием к несистемному или внесистемному поведению объекта, к его функционированию в диахроническом аспекте, а во-вторых, усиленным вниманием к самому субъекту исследования — то есть к исследователю и к его возмуща
 
 
 
 
 
© Kazhdy.ru
Можно отсюда брать все
Только, пожалуйста, делайте живую ссылку